Дядя

Она давно не гуляла вот так, просто: в наушниках, пешком, без охраны. Улизнуть от псов было делом несложным: дать им задание и сказать себя не беспокоить. Когда они догадаются, она уже будет дома, а докладывать дяде, что не доглядели — так лучше сразу в петлю. Все говорят, что Кока намедни слетел с катушек, мочит людей направо и налево. Но именно сейчас он делает всё быстро и по делу: в его город приехали чужаки, а миндальничать он больше не собирался. Пришёл с претензией? Сгниёшь на заднем дворе. Сейчас Кока почти такой, каким был до... Эля содрогнулась, вспоминая то время, когда дядя изменился, когда она... Когда всё пошло не так. Первый месяц она тупо валялась на кровати, ожидая ночи. Ничего не чувствовала, ни о чём не думала, не ела и не пила. Заполночь открывалась дверь, входил дядя. В руках всегда был поднос, на нём — что-то съестное и бутылка воды. Он ставил еду на стол, садился на кровать, брал её в охапку и ждал. Минут через десять она начинала плакать. Кока баюкал её, как маленькое дитя, и Эле верилось, что всё наладится, всё будет хорошо. Ещё через пять недель она вышла из комнаты. Позвонила дяде, тот ответил мгновенно, и сразу начал с вопроса: "Что случилось?". Судя по голосу, он был на взводе, а её звонок накрутил его ещё сильнее. "Хорошо всё, не быкуй. Я прогуляться хочу", — "Не смей выходить одна! Ща пришлю Османа, привезёт тебя, сходим пожрём. Я немного занят сейчас, до встречи". Осман был дёрганый, нервничал и матерился себе под нос. Эле было любопытно, но общаться с этим козлом не хотелось от слова "совсем". Лучше спросит у дяди. Кока встретил её тёплыми объятиями. От него пахло одеколоном, потом и чем-то металлическим. — Куда поедем, принцесса? Может, хочешь глянуть фильмец? Или по магазинам прокатимся, накупим шмоток? — Сегодня только еда, Кока, ладно? — О'кей, малышка, чего именно твоей душеньке угодно? Куда-то смотаемся, или сюда закажем? — Кока, надо перетереть, — голос Османа дрожал, и неясно было, со злости или от страха. — Принцесса, иди в машину, я сейчас подкачу. — Но... — Топай в тачку и дай мне пять минут. Эля посмотрела на дядю в упор, всем своим видом выражая недовольство, вышла, громко хлопнув дверью, и замерла, вслушиваясь в разговор. — Если ты осталась за дверью и подслушиваешь — получишь по щам, — крикнул Кока и засмеялся, подождал ещё секунд двадцать и обратился к Осману: — Какие-то проблемы, брат? — Ты меня ещё спрашиваешь?! Нахуя ты замочил банкира? Я понял, когда ты до смерти избил всех чертей из притона; я промолчал, когда ты замучал эту девчонку... — Она заслужила не меньше, чем они все! — Кока был на пределе. При всей неприязни к Осману, Эля от всей души желала ему заткнуться до того, как его морда встретится с кулаком дяди. — Ну не издеваемся мы над бабами, Кока! Не избиваем их до смерти! — Я ударил её пару раз всего. — А убил зачем? Ладно-ладно, я уже говорил, что промолчал, и продолжу молчать. Но банкир, он-то чем насолил? — Он рассчитывал этих уродов, — Кока уже не кричал. Говорил тихо, сквозь зубы. Это пугало лишь сильней. — И что? Чувак много чьи деньги считал. Что же, всех теперь мочить? — Посчитаю нужным — пристрелю каждого. — Да ёб твою мать, Кока! В конце концов, малая сама ви... Прогремел выстрел. — Есть ещё желающие высказать своё охуеть какое важное мнение? Нет? Тогда приберите тут всё до открытия, а я пока пойду, проведу some quality time с племяшкой. Эля не могла сдвинуться с места, переваривая всё произошедшее и сказанное, поэтому Кока и встретил её за дверями. — Ну что, принцесса, готовь жопу. — Это... он сказал... и ты... Кока взял её за плечи, развернул мягко и повёл к парковке. — Так, меняем пластинку на предыдущую: что кушать будем? Эля вывернулась из объятий, заглянула дяде в глаза: — Он правду сказал? — Да. — Ни она мышца на лице не дрогнула. — Зачем? Мне не надо это всё, я не хотела... Кока взял её лицо в свои ладони, посмотрел пристально и сказал тихо, но жёстко, как отрезал: — Я хотел. Ты — моя кровь. Мой самый родной человек на земле. Я сказал тебе когда-то, что сяду ради тебя, помнишь? Ничего не изменилось с тех пор. И не изменится. Никогда. Помни об этом. А теперь вперёд, я голодный как собака. Странное было время. Кока сильно ехал крышей, и это становилось всё более очевидно с каждым днём. Он приходил позже, потом и металлом разило всё сильней, а в движениях появились резкость и неосторожность — как у человека на пределе. Или на наркоте. Или и на том, и на другом одновременно. Тогда же, одной ночью, раздался звонок в дверь. К пяти часам утра Эля успела раз двадцать набрать номер дяди и трижды приложила телефон об пол. Услышав трель звонка, она понеслась к двери, открыла и... замерла. На пороге стояла мать. На её красивом, заплаканном лице, Эля впервые увидела нежность: — Доченька! My love! Она бросилась в объятия мамы, заплакала горько, как до этого плакала только на груди у дяди. — Мамочка. Мамуля. — Папа мне всё рассказал. Милая моя, как же ты натерпелась! Мы сегодня же, слышишь, сегодня же уезжаем отсюда. Эля отстранилась: — То есть? — Поедем в Штаты, поступишь там в University. Новый город, новые, normal people. И главное, подальше от моего asshole братика и проблем, в которые он тебя втаскивает. — Нет. — Что вы сказали, young lady? — Я сказала, что никуда с тобой не поеду. — Я не спрашиваю. Иди, собирай вещи. Вылет в six p.m. — Я же сказала, что никуда с тобой не поеду. Эля оттолкнула мать и выскочила на лестничную площадку. — Ну и куда ты? No money, проездного нет. — Да пошла ты. И Эля побежала вниз по лестнице. На полпути к дядиному дому чёрный БМВ подлетел к ней на всех парах, слепя фарами. С водительского сиденья выскочил Кока, подбежал к ней, крепко, до боли схватил за плечи, начал трясти и заорал прямо в лицо: — Какого хуя, Эля? Ты где мозги потеряла, дура?! Тебе совсем плевать на маму, на отца, на меня, в конце концов?! И так обидно стало. Ведь не сам её батя додумался позвонить матери, и не просто так этот козёл не пришёл сегодня вечером. И Эля начала его бить. Руками, ногами. Пыталась расцарапать ногтями лицо, и при этом неистово кричала, ругая дядю таким матом, который, по его мнению, не знала. Кока обнял её, прижал к себе и стал нашёптывать на ухо что-то успокаивающее, пока Эля не притихла в его объятиях. — Совсем охуели, мрази, пять тридцать утра! Чтоб вы сдохли, бляди! — раздалось с балкона. Не сговариваясь, дядя и племянница неприлично громко для элитного спального района захохотали. — Пойдём, я отвезу тебя домой. — Нет. Поехали к тебе. — Эля... — Кока. Я не поеду в Штаты. Точка. Я хочу остаться в Ростове. С папой. С тобой. Закончить тут универ, жить тут. — Да чё за бред, малая! Все хотят в Штаты. — Ты же не хочешь? — Так это ж мой город. Теперь точно: целиком и полностью. — Ну а я, вроде как, самое дорогое, что у тебя есть, так? — Именно так. — Значит, город и мой тоже. Тема закрыта, вези меня к себе. Квартира Коки заставила Элю содрогнуться. Бутылки, белые пирамидки и скрутки валялись то здесь, то там. Пьяная полуголая девица дремала на диване. Эля, чья злость никуда не делась, стала трясти девушку и заорала: — Работники шлюшного труда, просыпаемся и покидаем территорию клиента! Ты ей уже заплатил, Кок? — Принцесса, ты чего быкуешь? Ты, может, это, пойди, поспи? — Не указывай мне, что делать. Заплатил? Кока достал телефон: — Пять сек. — Ну и отлично. Пошла нахер отсюда. Через пять минут дама была выдворена за дверь, ей даже заказали такси. Свет был включён во всех комнатах, и Кока вместе с племянницей ходил по квартире с мусорными пакетами, выбрасывая в них и алкашку, и наркоту. — Дядя, ты меня любишь? — Эля отвлеклась от работы, выпрямилась и ждала ответа. — Конечно! — Тогда ты больше никогда не притронешься к этой дряни. Продавай, подбрасывай, корми своих шлюх. Но сам — больше никогда. Ради меня. Он не ответил тогда. Но Эля знала, что с этой ночи всё изменится. Так и произошло. Она осталась у него. В сентябре пошла в универ, снова начала тусоваться с ребятами. С матерью больше не общалась, отец приходил время от времени, но домой не звал. Однажды вечером Эля вернулась чуть раньше обычного. Дядя и отец стояли на балконе и курили. — Знаешь, она ведь любит тебя больше, чем меня. — Серёж, не мели хуйню. — Да нет, правда это. Ты ей больше отец, чем я когда-либо был. А она тебе дочь. Ведь ты же меня не убил тогда, за Дыма, только из-за неё, чтобы не расстраивать. Кока промолчал.