Харлен

После обеда же девушку накатила волна химической апатии после укола со странной субстанцией. Перед глазами мир затянулся пеленой, а некоторое время спустя она уже шла на процедуру физиотерапии как автомат. Единственным якорем в этом мире была боль. Она сама ущипнула себя вплоть до синяка на внутренней стороне бедра, что вновь скрывалась нелепой одеждой. Резкая вспышка пронеслась перед глазами, и девушка ненадолго застыла на месте, прежде чем пойти дальше. А перед отбоем Харлен зашла в игровую. Сьюзи сидела в углу, обнимая мишку, бесшумно двигая его лапки, разыгрывала небольшой спектакль, который она представляла в своей голове. — Он что, путешественник у тебя? — тихо спросила Харлен, садясь рядом. Девочка вздрогнула и прижала игрушку к груди, но потом медленно кивнула. — Он… Хочет найти тёпленькое место, где не будет труб и света с потолка. Сердце ёкнуло в груди. Она протянула руку и поправила бант на шее, когда Сьюзи отодвинула мишку от себя. Она посмотрела в глаза девочки. Та смотрела не отрываясь. Огромные глазки были полны какого-то странного, но спокойного понимания, гораздо более глубокого, чем можно было ожидать от ребёнка. — У хороших путешественников есть секрет. Они умеют становится… Очень-очень тихими и маленькими, двигаются только тогда, когда им нужно. В шумное время, когда… Везде много громких звуков. — Как мишка? — шёпотом после недолгого молчания спросила Сьюзи. — Да. Он будет самым главным путешественником. Но ему, думаю, будет важна твоя помощь. Держи его крепко и никуда не смотри, кроме как на спину того, кто будет тебя вести. Договорились? Сьюзи крепко, до побеления костяшек, сжала игрушку и кивнула. Моисей не спал. Он лежал неподвижно, прокручивая в голове карту учреждения, что висела на углу. Там — слепая зона камеры. Тут — скрипящая половица. Примерное расположение половицы он помнит. Расписание дежурств санитаров, монахинь, можно было запомнить. Он наблюдал за чистотой обучи и усталости в глазах в разное время суток. Его молчание прямо контрастировало с разумом, который был хорош для того, чтобы анализировать. Но сейчас он старался искать сбой в шаблоне… Это молчание и отрешённость поварихи, внеплановый обыск… К чему те готовятся? К инспекции? К привозу какого-то нового «специалиста» для детей? Что они могли почуять вообще… Мысленно Моисей проверял каждого, с кем он мог контактировать. Рыжая девчонка? Нет, слишком напугана… Сидит в своей постели, следит за всем. Сантехник? Равнодушен. Санитар с татуировкой на кисти… Тот слишком часто оказывался рядом в последние дни. Пришлось добавить в список возможных угроз. План надо было сдвинуть. На завтра ночью. Пока их система была в состоянии перестройки, кто-то мог не заметить чего-то и пропустить. А Саша пока действовал. Стащить сухари звучало как-то просто. На самом деле это означало проскользнуть на кухню в пятиминутный промежуток, когда повариха курила на заднем дворе, а помощник таскал мусор. Он заменил пачку сухарей из запаса на пачку скомканной бумаги, аккуратно завернув её в похожий пакет. Шоколад — сложнее. Плитка лежала в кабинете главврача. Туда можно было попасть только с уборкой. Саша вызвался помыть полы в крыле администрации — наказание за дерзость. Выдавливая тряпку в ведре, он видел блестящую обёртку в ящике стола. Ящик был не заперт. Рука потянулась сама… — Что ты здесь делаешь? — раздался голос с порога. Это была секретарша. Женщина с острым, словно булавка, взглядом. — Полы, — буркнул Саша, показывая на ведро. — Наказание. Та смерила его взглядом. Долго изучала. — Иди отсюда. Полы здесь моют в шесть утра, а не восемь вечера. — Да… Хорошо. Это был его провал. Он не достал шоколада. Но хуже то, что он привлёк к себе внимание. Возвращаясь в спальню, он чувствовал, как взгляд секретарши впивался ему между лопаток. Кабинет психолога пах лавандой из дешёвого освежителя и пылью бумаг. Доктор Петрова, женщина с вечно уставшими, но добрыми глазами, говорила мягким, словно гипнотизирующим голосом. — Ты должна научиться доверять, Харлен. Система здесь есть у нас, чтобы помогать. Эти порывы к протесту, эта ярость… Это часть твоей болезни. Мы даём тебе лекарства не потому, чтобы ты бунтовала дальше. Чтобы ты утихомирила внутреннюю бурю. Представь себя у берега моря. Тихая вода, никаких мыслей… Харлен сидела, сжавшись в кресле, смотрела не на доктора, а в окно. На подоконнике стоял чахлый кактус в пластиковом горшке. Его поливают по расписанию, и он медленно умирает от такой заботы. Она мыслями была не рядом с тихими водами. Они были словно разбитая ваза. А график она заметила мельком на стенке в коридоре. Нужно было запомнить имена. Там было двое дежурных, Иванов и Петров. Они вели себя довольно по-разному: один дремал у телевизора, другой методично обходил коридоры. — … и когда ты примешь нашу помощь, мир снова приобретёт краски, Харлен. — доктор Петрова сделала паузу, ожидая ответа. Харлен лишь механически кивнула, и это был правильный жест. Она слушала. — Можно воды? — хрипло спросила Харлен. Голос звучал несколько… чужим. — Конечно, дорогая. Доктор с видимым облегчением отложила папку и вышла в коридор — кулер стоял там. Это было окно в несколько секунд. Сердце вдруг заколотилось в груди, подталкивая на свершения. Она встала, стараясь не скрипеть стулом, шагнула к двери. Дверь напротив, приоткрытая, вела не в туалет, как она думала раньше. Это была комната с картотекой. Девушка заглянула внутрь. То была небольшая комната, заставленная металлическими серыми шкафами. Никого. Воздух был густым от запаха старой бумаги, пыли и чего-то химического — может, средства для чистки полов. На столе громоздилась стопка папок, на верхней лежала открытая. Харлен подошла ближе. ЧАРДЕР, Х. Диагноз: F60.3 Эмоционально неустойчивое расстройство личности, признаки резистентной депрессии. Рекомендации: Интенсификация медикаментозной терапии. Рассмотреть вопрос о переводе в блок коррекции поведения. Слова начинали расплываться перед глазами. Перевод в блок коррекции… Она слышала об этом. Туда попадали те, кого считали безнадёжными. Оттуда не возвращались к общему распорядку. Там были другие процедуры, более долгие, более… тихие. Её собственная жизнь, сведённая к коду и строчкам чужого почерка, лежала перед ней как обвинительный приговор. Видимо, после того, как она сбежала в первый раз, разорвав первые документы, новая глава позаботилась о том, чтобы обновить все утерянные файлы, переписать их заново и поставить новые диагнозы. Рука сама потянулась, чтобы снова разорвать, скомкать это всё… Но она остановилась. Это только одна бумажка, а их было много. Моисея, Саши, маленькой Сьюзи, которая была здесь как «СУЗАННА К., F93.0 Тревожное расстройство, вызванное разлукой». Взгляд упал на шкаф. Старый, зелёный, с ржавыми уголками. Дверца была прикрыта, но не заперта на серьёзный замок — только на маленький висячий, какой вешают на почтовые ящики. Простая и символическая защита. Потому что, ну, кто посмеет? А на верхней полке, в беспорядке, лежала коробка. На ней чернильный штамп: «НА СПИСАНИЕ. 2005-2008». Старые дела. Никому не нужный хлам. Бумага. Идея ударила ей в голову. Она отшатнулась от стола, будто обожглась. Они будут искать их по бумагам, по этим папкам, по кодам… Они поднимут тревогу, разошлют запросы, включат в различные базы. Эта мысль была очевидной и довольно-таки ужасающей. Они не смогут просто исчезнут. Они будут просто призраками с именами, их диагнозами, фотографиями. А если этих бумаг не будет? Это было простым безумием. Чистым безумием. Нужно просто поджечь, но не весь архив, конечно… Это здание, тут спят много детей. Но… эта коробка… Эти списанные дела. Или, на худой конец, та стопка на столе. Бросить в неё тлеющую бумажку из пепельницы доктора Петровой (она курила в своём кабинете, против правил). Или… Найти что-то в котельной. Тряпки какие-то, промасленные ветоши… Тогда станет паника, хаос, здание будет в дыму, пока пожарная тревога завоет на всё здание. Санитары и врачи с монахинями побегут не ловить беглецов, а тушить, спасать все свои драгоценные отчёты, сделать эвакуацию. И следы… Хотя бы часть их следов превратятся в пепел, возможно безвозвратно. Её взгляд, скользнув по коробке с той же надписью «НА СПИСАНИЕ. 2005-2008», зацепился за угол торчащей из-под крышки папки. Бумага была не серо-голубой, как новые дела, а пожелтевшей. Что-то заставило её подойти ближе и потянуть за угол. Папка, на удивление, легко выскользнула. Имя на ней было выведено чернилами, что уже выцвели до ржаво-коричневого. КОВАЛЁВ, А. Это был Ковалёв Артём. Мальчишка с веснушками и разбитыми очками, который два года назад сидел с ней на занятиях по «социальной адаптации». Тот всегда рисовал в тетрадях не людей, а летающие острова с домами, что были похожи на грибы. Потом он просто перестал приходить. Никто не видел, как тот уходил, но все шептались, что его перевели, выписали, перевели на другое лечение. Но может… его увели препараты. Харлен лихорадочно открыла папку. Последняя запись, датированная ноябрём года два назад, была короткой, что была напечатана на машинке. «Состояние стабилизировано. Протокол «Тишина» применён в полном объёме. Рекомендована транспортировка в филиал №4 для пожизненной поддерживающей терапии. Клиническая картина соответствует тотальному эмоциональному и когнитивному регрессу. Ведение дела прекращено. Справка о переводе прилагается.» Эти напечатанные слова «пожизненная поддерживающая терапия» и «тотальный регресс» просто повисли в голове. Артём не был выписан. Его просто стёрли из жизни всего этого странного и всё ещё живого муравейника. Его сделали тихим, пустым сосудом и отправили доживать последние дни в другом бетонном ящике. И его дело, словно исполненный договор, отправили в коробку с хламом. В момент идея переросла в месть. Они не просто сбегут. Они оставят после себя огромный шрам. Они разворошат этот чёртов муравейник. Когда сеанс наконец закончился и её повели обратно в палату, Харлен уже не смотрела на график дежурств. Она искала огнетушители на стенах, притворяясь, что наблюдает за детьми. Искала запах бензина или масла, пепельницы, где могли бы их оставит сотрудники. Мир вокруг превратился в склад возможных инструментов для одного тихого, очень личного и громоздкого пожара. Она услышала шаги в коридоре. Лёгкие, быстрые. Доктор Петрова возвращалась. Харлен выскользнула из комнаты с картотекой и замерла у своего кресла, как будто и не двигалась со своего места почти. Руки дрожали, из-за чего пришлось спрятать их под колени. — Вот, попей. — доктор поставила перед ней стакан. Вода была тёплой и безвкусной. — Спасибо, — прошептала Харлен. Она подняла глаза на доктора Петрову и впервые там увидела не врага, а часть этой хреновой системы у уже устоявшейся главы. Сегодня был завоз медикаментов… — Ты сегодня какая-то… спокойная. — заметила доктор с лёгкой улыбкой. — Лекарство, кажется, начинает действовать в правильном направлении. Да, мысленно подтвердила Харлен, глядя в её добрые, усталые глаза, оно действует. Оно даёт мне идеи. А возвращаясь в общую спальню, где воздух был наполнен апатией, Харлен чувствовала себя довольно странно. А глядя на доктора Петрову, что удалялась в свой кабинет, она вздохнула, опустив взгляд. Она после поймала взгляд Моисея через всю комнату. Он читал что-то, но его глаза были пусты — признак того, что он думать не о книге. Когда их взгляды встретились, она позволила себе на долю секунды не скрывать то, что у неё было внутри. Моисей едва заметно приподнял бровь. Это единственная реакция, на которую он был способен на людях. Кажется, он что-то понял в её взгляде. Харлен села на свою койку, прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Перед глазами всё так же играла та папка с пожелтевшими страницами и фамилией КОВАЛЁВ, А. Оставалось лишь… дождаться ночи и постараться найти спички. Прогулка в тот день была короткой и под наркозом, что вкололи только недавно. Дети в этот день слонялись без энтузиазма, словно чувствовали, что что-то рядом есть. У высокой, облупленной восточной трубы, у которой когда-то сломалась решётка, образовалась естественная ниша. Там можно было простоять полминуты, не попадая в прямой обзор с поста у двери. Первым подошёл Моисей. Он делал вид, что завязывает шнурок на давно развязанном ботинке. А следом к ним присоединился Саша. Он дышал чуть чаще обычного, а к глазах, которые обычно были насмешливыми, была видна паника. — За мной следят. — выпалил он, не глядя на друзей, продолжая стучать мячом о кирпич, спустя недолгое время, как он пришёл. — Я провалил задание с шоколадом… Эта змея, что помогает новому главному, запомнила меня. Смотрела сквозь меня, будто прожигая. Моисей кивнул почти незаметно. Их что-то насторожило. Ночью добавили дежурного в восточном крыле. Их коридор. И сменили замки на дверях в подвал, но к сожалению или даже счастью не на всех. Сменили только на тех дверях, что ведут к старым коммуникациям. Страх пронизывал всё тело Харлен. У низ было меньше времени, чем они думали. Она подошла ближе к Моисею и притворялась, что всё в порядке. — График есть. — прошептала она. Голос звучал хрипло от препаратов. — Завтра ночью. Смена меняется в два дня, и есть окно в минут десять. Но… В коридоре котельной имеется датчик движения. Его надо чем-то заслонить. — она сделала паузу, набирая воздуха в лёгкие. — И… я нашла, где они хранят все наши дела. У них есть архив, где я не догадалась, что будут ещё записи. Можно сделать… Так, чтобы они исчезли. Чтобы восстанавливать было нечего. Поджечь можно. — Сухари, шоколад и спички. — проговорил подошедший Саша. — Всё в старом вентиляционном ходе за нашим шкафом. Но если за мной следят, к шкафу могут быть глаза. И… Я видел, как рыжего санитара вызвали к главной. Он выходил оттуда бледный. И смотрел в мою сторону. Между ними повисла тишина. Их план постепенно давал трещины под давлением такой неуравновешенной системы. К их группе подбился маленький, тёплый бок. Это была Сьюзи. Она не сказала ни слова, просто втиснулась в пространство между Харлен и трубой, прижимая к груди мишку так крепко, что казалось, он вот-вот лопнет. Её огромные глаза, поднятые на Харлен, были сухими и не по-детски серьёзными. Это было неожиданно для Харлен. — Она с нами. — тихо проговорил Моисей, не выражая ни удивления, ни протеста. Я говорил с ней через игру. Её мишка теперь «путешественник». — Безумие. — выдохнул Саша. Харлен почувствовала, как у неё перехватило дыхание. — Прекрасное, грёбаное безумие. Поджечь все наши дела. — Это не план. Это смертельный риск. Пожар вызовет тревогу, нас заблокируют внутри, или задавят в пути на эвакуацию. — А сидеть и ждать, пока нас разъединят, или заправят их дрянью до состояния овощей, как того парня… Артёма… это не смертельный риск? — проговорила Харлен на слова Моисея. Её голос внезапно сорвался. Она назвала имя. — Мы не можем просто убежать, мы должны замести следы. Она посмотрела на Сьюзи и на её медвежонка. Моисей закрыл глаза на долю секунды. Он видел панику Саши, притупленное состояние Харлен, но яростный настрой сбежать, и то, как Сьюзи смотрела на них молча. Он наблюдал за тем, как система начинает сжимать это удушающее кольцо на горле. Ожидание превращалось в капитуляцию. — Завтра, — произнёс он тихо. Он начал диктовать, глядя в пространство, будто читая со внутренней схемы: — После отбоя я постараюсь отвлечь дежурного в восточном крыле. У меня будет предлог. Саша, ты ведёшь Сьюзи к котельной через ход из прачечной. Помни про датчик. Плащ, тряпка — что угодно, чтобы заслонить его. А ты, Харлен… — он наконец посмотрел на девушку вопросительно. Он передал ей право выбора и всю тяжесть последствий, ведь он знал, что эта девушка довольно бойкая. — За тобой архив. Но только если будет абсолютно безопасный момент. Если нет — мусорная корзина в туалете у ординаторской. Брось туда тлеющую бумажку. Шума и дыма хватит, чтобы посеять панику в административном крыле. Мы используем это как общий сигнал и отвлекающий манёвр. После же, обводя взглядом каждого, он добавил: — Встречаемся в бойлерной комнате у люка. Ждём не больше пяти минут, а потом уходим без опозданий. Нарушитель будет всех тормозить, а действовать будем быстро. Саша с Харлен кивнули. Сьюзи же не сказала ничего. Она просто прижала мишку лицом к щеке и так же со всей серьёзностью и задумчивостью кивнула Моисею. Её маленькая рука незаметно нашла и сжала руку Харлен. Ладонь была горячей и липкой от пота, но хватка — железной. Раздался резкий свисток. Прогулка заканчивалась. Они разошлись, не глядя друг на друга, растворившись в потянувшейся к двери серой толпе. Ветер сорвался с крыши, завыв в водосточной трубе. Пустой, как их будущее. Или полный обещания свободы. Они узнают это только завтра.