Милосердие

      Утром все это кажется нереальным. Ты садишься на кровати, вытираешь со лба пот, и дрожь в руках возвращается.       Ты никогда не жаждал таблеток раньше, потому что они всегда у тебя были. И сейчас ты близок к тому, чтобы закрыть глаза и загадать желание в надежде, что оно волшебным образом исполнится. Разве не так это работало?       В палату набиваются люди, возможно, те же, что и вчера, чтобы снова помочь.       Значит, это и есть синдром отмены, ага. Вообще не весело.       У твоего психиатра мягкий убаюкивающий голос, и он нравится тебе с первого взгляда. Он говорит, что его зовут доктор Келлогс или как-то так, а ты смеешься в своем оцепенении. В это же время руку начинает покалывать, что наталкивает на мысль о капельнице. Кажется, это хороший препарат, потому что скоро в твоей голове остается только неясный туман.       Доктор спрашивает, а ты отвечаешь, не совсем понимая, о чем идет речь. Потом он уходит, оставляя в комнате только кукольную медсестру. Она улыбается тебе, и, глядя на ее выбитые зубы, ты улыбаешься в ответ. А потом снова проваливаешься в беспамятство.       В следующий раз ты просыпаешься уже не парализованным, а рядом сидит доктор Келлогс и увлеченно ковыряет струп на руке.       ― Как оно, док? ― ты всегда хотел это сказать.       Он вздрагивает и оставляет свою руку в покое.       ― О, ты очнулся! Сейчас сможешь поговорить со мной?       ― Думаю, да. Я не очень хорошо помню наш предыдущий разговор.       ― Ну, я пытался задать тебе пару вопросов, а ты все время повторял, как забавно, что меня назвали в честь хлопьев. Хотя это не так. Но тебя нельзя было так быстро снимать с капельного питания, так как оно необходимо, чтобы сбалансировать нехватку вещества, которое ты привык получать регулярно. Дэвид, расскажи мне о своей семье. Ты упоминал, что живешь с родителями. Какие у вас отношения?       Ты пожимаешь плечами, не горя желанием это обсуждать. Да и что говорить? Что твои родители – засранцы? От них в любом случае пора съезжать, потому что тебе 27 лет?       ― Обычные, наверное. Я не знаю.       ― Мхмм, ― доктор что-то строчит в планшете, а ты проклинаешь себя. Давай, ты же можешь врать лучше.       Он задает коварные вопросы. Ни на один из них не получается ответить без ощущения, будто раздеваешься перед всем миром, поэтому ты чередуешь ложь и смену темы. Через некоторое время доктор вздыхает и советует тебе посетить комнату отдыха, которая, как оказалось, является по совместительству залом для групповой терапии.       Вспоминается рассказ Спайка про его первую реабилитацию; ты почти уверен, что сможешь выйти отсюда гораздо раньше, чтобы вернуться в свою комнату к своим таблеткам, если будешь слушаться и делать то, что тебе говорят.       Но на полпути твой разум взрывается красными вспышками, заставляя тебя корчиться и хвататься за голову. Чем бы оно ни было, ты точно не хочешь, чтобы оно повторилось.       Поэтому ты забиваешь на комнату отдыха, возвращаешься к себе и прячешься под одеялом. Тебе так плохо, что… что лучше умереть, но ты не хочешь убивать себя. Если бы кто-то сейчас пришел и сделал это за тебя, ты бы, наверное, сказал ему спасибо.       Дверь распахивается, впуская в комнату пышногрудую медсестру, которая станет твоим сегодняшним надзирателем.       ― Могу я... ― ты глубоко вдыхаешь, чтобы успокоить срывающийся голос. ― Могу я хоть на минуту остаться один? — но ты и сам знаешь ответ.       ― Боюсь, что это невозможно. По крайней мере, не в самом начале. Важно, чтобы рядом кто-то был, если твои симптомы снова себя проявят.       ― Блядь. Ладно. Хорошо. Тогда я поплачу тут под одеялом, если ты не против.       ― Ох. Может, ты хочешь поговорить?       ― Нет, не хочу. Точно нет. Не сейчас.       Слезы начинают литься сами по себе, и ты отворачиваешься, чтобы не устраивать перед ней шоу. В какой-то момент ты чувствуешь на своей голове руку и уже собираешься сказать медсестре, что тебе не нравится, когда без твоего согласия лезут в личное пространство – на случай, если она не поняла этого в первый раз, но в отражении окна видишь, что она по-прежнему сидит у двери, а возле кровати никого нет.       Как и вчера, это просто твое воображение. Но прикосновение казалось таким реальным. Ты закрываешь глаза и, чувствуя руку снова, позволяешь ей остаться там.

***

      Ты приходишь в себя обездвиженным и с чужими руками вокруг своей шеи. Различить, кто перед тобой, не получается. А руки не давят, но это только пока.       ― Ты разрушил мою жизнь, ― сквозь слезы шепчет знакомый вчерашний голос.       Кто ты такой? ― ты пытаешься спросить, но слова не выходят. Это... как-то связано с той ночью в твоей комнате? Ты наконец готов признать, что мог кого-то убить тогда, и, возможно, сейчас тебя настигла расплата.       Но что ты сделал с этим человеком? Ты не успеваешь закончить мысль, потому что руки на горле резко сжимаются и выдавливают из тебя сознание; а затем ты просыпаешься в другом сне.       Это улицы Стокгольма, и на углу стоит фигура в капюшоне. Приблизившись к ней на достаточное расстояние, ты протягиваешь руку и скидываешь капюшон. Это не особо помогает: перед тобой – лишь залитое кровью лицо, и его обладатель, судя по всему, очень молод.       ― Я убил тебя? ― теперь твой голос звучит отчетливо.       Он совсем еще ребенок, но с силой тебя отталкивает и приставляет к твоему виску пистолет:       ― Лучше бы убил.       Он спускает курок, и у тебя закладывает уши, а череп сдавливает изнутри. Ты чувствуешь запах крови и пороха, наблюдая, как он медленно опускает оружие. Последнее, что ты видишь за секунду до темноты, – это ботинок, который приближается к твоему лицу.       На этот раз ты действительно просыпаешься – насквозь мокрым и дрожащим всем телом. Сердце бешено колотится, собираясь прорвать грудную клетку.       ― Кажется, я умираю.       Плевать, услышит тебя кто-то или нет. Но все же врач и медсестра тут же оказываются рядом, подключают тебя к оборудованию и делают все возможное, чтобы стабилизировать твое состояние.       Через несколько часов они скажут, что это был припадок, и что он может повториться. Ты знаешь, что заслужил этого, но все равно не можешь совладать со своей злостью.       ― Его что, нельзя как-то предотвратить?       ― Твой рассудок приходит в норму, Дэвид. Без угнетающего вещества… ― "Бла-бла-бла" – вот все, что ты слышишь в ответ. Тебе нет никакого дела до этого заумного дерьма, тем более сейчас.       ― Что... Что это были за таблетки? Вы разобрались?       На секунду доктор теряется:       ― Тебе не сказали? Видишь ли, произошло что-то... странное. Тот образец, который у нас был... Я хочу сказать, что он все время находился у нас. Емкость с маркировкой так и стоит в лаборатории, но она пустая. И банка, которую мы нашли у тебя, тоже исчезла.       Ты изумленно на него таращишься, ошеломленный такой халатностью.       ― Вы их потеряли.       ― Мы не теряли! Оба химика клянутся, что таблетки просто исчезли. Это уважаемое заведение. Уверяю, такие вещи не происходят здесь каждый день. Не мог бы ты рассказать мне об этих таблетках? Откуда они у тебя?       Твоя очередь затрудняться с ответом. Ты еще никому не говорил об этом, потому что знаешь, как нелепо это будет звучать. Ты опускаешь взгляд на свои ногти с облупившимся черным лаком, о котором совершенно забыл, и жалеешь, что не стер его до прихода сюда.       ― Кто-то... дал их мне. Не знаю. Однажды они появились на моем подоконнике и потом все время возвращались.       ― Кто-то дал их тебе, ― в его голосе ты улавливаешь эхо презрения. ― Дэвид, мы не сможем помочь, если ты не будешь с нами честен.       ― Черт возьми, я говорю правду! Я знаю... знаю, как это звучит, но у меня нет другого объяснения. Зачем мне лгать? Я сам пришел и записался. Я хочу от них избавиться.       ― Возможно, ты пытаешься кого-то защитить. Мы не станем сообщать полиции, но нужно, чтобы ты...       ― Клянусь, я не знаю. Я никого не защищаю. У меня был только один друг, и он больше не хочет иметь со мной ничего общего.       Доктор вздыхает, перебирая бумаги в своем планшете.       ― Тогда ладно. Дай мне знать, если вспомнишь что-нибудь еще.       ― Да, офицер, ― твой ответ полон сарказма.       Ты не чувствуешь себя достаточно окрепшим для группы, но врач непреклонен. По крайней мере, ты сможешь получше разглядеть этого парня, Саймона. Может, наконец-то поймешь, откуда его знаешь.       Дожидаясь остальных, ты изо всех сил стараешься удержать внутри себя то немногое, что съел за обедом. Когда Саймон не появляется, ты понимаешь, что что-то не так. И спрашиваешь наставника быстрее, чем успеваешь подумать.       ― Я не могу обсуждать это с другими пациентами. Но он... Я бы не сказал, что в порядке, но он обещал, что будет позже.       Это не слишком успокаивает, но позволяет тебе немного расслабиться. Ты удивляешься, почему это вообще тебя волнует? Из-за ощущения, что ты его знаешь, и он может оказаться твоим единственным близким знакомым?       Консультант, назвавшийся Джонси, предлагает тебе что-нибудь сказать, но в твоей голове пусто и тихо. Ты все еще не готов.       Люси рассказывает о своем покойном муже и о том, как она сожалеет, что была под кайфом и не заметила, как он заснул в ванной.       Сеанс уже подходит к концу, когда с виноватым видом появляется Саймон. Он остается немного позади круга, но Джонси отодвигает свой стул, освобождая место, которое придержал для него. Саймон неловко вкатывает коляску и опускает голову, не произнося ни слова.       Спустя минуту молчания Люси открывает рот, но Джонси жестом просит ее подождать. Наконец, Саймон поднимает голову, ни на кого конкретно не глядя. Он кивает на колесо под собой, и ты замечаешь, что в нем сломано несколько спиц. Он вскидывает брови:       ― Я столько времени их вытаскивал, но у меня их уже отобрали. И мне пришлось выслушать лекцию о порче больничного имущества. Я не горжусь этим. Какое-то время у меня не было желания это делать. Но... Но иногда это все уже слишком, понимаете? ― он складывает руки на груди. ― Я вообще не рассчитывал, что меня поймают. Я сам себя перевязывал, но вчера был неосторожен и не заметил, что на рубашке осталась кровь.       Ты чувствуешь себя тупицей, потому что до последнего не понимал, о чем идет речь. Он выломал деталь инвалидного кресла, чтобы с ее помощью резать себя. Пока он говорит, ты наблюдаешь за ним и только сейчас замечаешь его акцент, который, ты полагаешь, может быть норвежским.       ― Мне жаль, если я заставил кого-то волноваться. Я не пытаюсь покончить с собой, клянусь, нет. Не думаю, что смогу когда-нибудь простить того ублюдка, но я смирился с тем, что больше не смогу ходить. Это не повод убивать себя. Моя жизнь была дерьмовой еще до этого случая. Конечно, потом все стало бесконечно хуже, но немного помогало об этом писать. Я больше не хочу умирать, даже если мне не для чего жить. Кроме того, если я умру, то не смогу... не смогу искупить свою вину.       ― Саймон... ― Джонси кладет ему на плечо руку, и он слегка вздрагивает. Его можно понять. ― Ты же знаешь, что это не твоя вина. И...       ― И это был несчастный случай, ну да. Только вот это, черт возьми, была моя вина. Я был...       ― Саймон, перестань. Ты не виноват. Ты был под сильным воздействием лекарств и...       ― Ты знаешь, что я выпил больше, чем нужно! ― он не кричит, но его мягкий голос становится на пару тонов выше. ― Я был... Был слишком об... Я... ― его голос срывается, и он обессиленно опускает голову. ― Я сдался. Но они пришли раньше, чем я...       ― Саймон, давай обсудим это наедине, хорошо?       ― Нет, Джонси. Иди нахуй. Хватит меня выгораживать. Я... Я закончил.       Когда он разворачивает свое кресло к выходу, Джонси хватает его за руку. На секунду лицо Саймона искажает слепая, чистая ярость, и Джонси, должно быть, тоже ее замечает, потому что сразу его отпускает.       После его ухода куратор нервно оглядывает круг.       ― Думаю, это все на сегодня.       Ты возвращаешься в свою комнату, прокручивая в голове все, что слышал. Ничего из этих новых сведений не помогает вспомнить, откуда ты знаешь Саймона, но теперь тебе любопытно узнать о нем больше.       Итак, в инвалидное кресло он попал после несчастного случая, скорее всего, дорожного происшествия, виновник которого скрылся. И он сделал... что-то, находясь под влиянием препаратов. И снова – ты можешь его понять.       А неплохое было бы начало, а? "Эй, ты что, упоролся и вытворил какую-то херню? Я тоже!". Ты качаешь головой и вздыхаешь.       Может, вы с ним виделись в школе? Или в клубе? Ты перебираешь в уме своих самых впечатляющих партнеров на одну ночь, но все они даже близко не похожи на Саймона. Да и он ведет себя так, будто не знает тебя.       Может быть, ты все-таки ошибаешься. Память неоднократно тебя подводила.       Ты решаешь поговорить с ним завтра, если он будет в настроении.       На этот раз ты спишь спокойно, и тебя не посещают ни сновидения, ни кошмары.