Милосердие

      Когда ты снова приходишь к Саймону, то не можешь не вспоминать о тревогах Люси. Потому что ты и так не думаешь ни о чем, кроме Саймона с утра до вечера, целыми днями.       Но       Хватит уже.       Прошло девять дней. Ты едва его знаешь. И он действительно не в твоем вкусе. Это же просто смешно. Может, тебе стоит поделиться этим с ним, чтобы узнать его мысли?       ― Хочешь услышать кое-что забавное? ― вместо ответа Саймон вскидывает брови, и ты продолжаешь: ― Люси думает, что я... ― и ты замираешь на полуслове. Ты не должен так говорить. Хватит. Серьезно. Кое-что забавное? Ты сомневаешься, что Саймону будет смешно. ― Не, забудь. Ей просто мерещится всякое.       Саймон смотрит на тебя какое-то время.       ― Ты странный, Дэвид, — его голос совсем несерьезен, и ты знаешь, что он не собирался тебя оскорблять.       ― Да, я знаю, ― в этот момент в твою голову приходит одна мысль. Чем Саймон занимается весь день? Он ведь должен все время находиться в комнате, так? Оглядываясь вокруг, ты не находишь ничего примечательного. ― Так, эм, здесь есть какие-нибудь прикольные занятия, о которых мне стоит знать?       ― Только комната отдыха внизу, так что... я бы сказал, что нет.       ― Я говорю про твои занятия, ― улыбаешься ты.       ― Мои? О, ну, я просто записываю иногда всякую хрень. Раньше слушал музыку, но... больше не слушаю, — это звучит немного странно, но ты не перебиваешь. ― Однажды я вроде как написал книгу, но... Ну, она была основана на парочке игр, в которые я играл. Сюжет там не оригинальный. Я был за главного героя, и одной ночью монстры вторглись в его город, а он отбивался от них, пытаясь вернуться домой.       ― Звучит интересно.       Взгляд Саймона тебя буквально испепеляет:       ― Да ладно. Это была просьба моего врача как часть терапии. И это был полный отстой. Еще я иногда читаю, но все книги здесь скучные. Впрочем, у меня все равно не так много свободного времени, со всей моей терапией.       ― Всей твоей... Сколько ее у тебя?       ― Ну, каждый день я встречаюсь с доктором Пурнеллом, есть еще группа по управлению гневом и групповая терапия. И гребаная физиотерапия. Еще постоянно приходит Джонси, но это больше раздражает.       ― Прости, звучит стремно.       Саймон пожимает плечами.       ― Да я уже привык. Расскажи что-нибудь о себе.       Ты думаешь, что это самый подходящий момент, чтобы попытаться рассказать о причине, по которой ты здесь находишься.       ― Ладно, как тебе такое: однажды ты просыпаешься, а на твоем окне вдруг появляются таблетки. Ты принимаешь их, и они делают мир похожим на ад. Буквально. Кровоточащие стены и монстры повсюду. Даже ты – монстр. Но потом ты снова их пьешь, потому что у тебя настолько скучная жизнь, что ты предпочитаешь ей гребанные галлюцинации. Затем... ты делаешь что-то совсем хуевое и решаешь, что пора остановиться. Ты находишь для этого отличную больницу, а потом ловишь ебаный передоз в туалете. О, я говорил "ты"? Я имел в виду себя.       ― Господи, Дэвид. И что значит "вдруг появляются"?       Ты криво улыбаешься.       ― То и значит. Вот ты меня не видишь, а теперь вдруг видишь. Магия, Саймон.       — Это... как-то трудно проглотить, ― он, кажется, не замечает каламбура в своих словах. ― Но в моих галлюцинациях от лекарств, которые я принимал сразу после аварии, иногда возникало нечто подобное. Самое странное – доктор говорил, что те таблетки не должны вызывать галлюцинаций. После случая с копами он, очевидно, изменил мой рецепт.       Авария. Стоит ли о ней спрашивать? Тебе хочется узнать, каким образом он оказался в инвалидном кресле. До того, как ты успеваешь подумать, уместен ли будет этот вопрос, он задает его сам.       ― Ты хочешь узнать, что со мной случилось, да?       ― Если ты не против рассказать...       ― Я возвращался ночью с работы домой и увидел человека, который лежал на тротуаре и звал на помощь. Я присел рядом с ним, чтобы понять, что там произошло, а в следующий момент на меня уже неслась машина. Я успел только встать. А потом мои ноги... Ну, после этого я больше не могу ими пользоваться.       ― Блядь, это ужасно. Того парня арестовали?       Саймон крепко сжимает кулаки, и на мгновение его глаза вспыхивают гневом.       ― Нет. Он свалил оттуда. Камеры наблюдения зафиксировали номера машины, но, когда они нашли владельца, он заявил, что ее угнали за пару дней до того, и у него было алиби. Машину нашли разбитой о дерево, так что ее водитель, видимо, был пьян.       Тебе не хватает слов, чтобы выразить свое отвращение к тому, кто натворил все это, но Саймон читает это по твоему лицу.       ― Над этим я и работаю. Над контролем своего гнева каждый раз, когда об этом думаю. Хотя я никогда не прощу этого человека. Ни за что.       ― Я бы тоже не простил, — это замечание не назовешь конструктивным, но оно само срывается с языка.       ― В общем, по субботам у меня физио, но это не для того, чтобы снова ходить, эту страницу из своей книги я вырвал. Это только для позвоночника, чтобы мои сраные бесполезные ноги не атрофировались. И хуже всего, что я не перестал их чувствовать, так что это адски больно. Они болят все время, но от этого я тоже кое-что принимаю. Неидеально, но достаточно для того, чтобы я не орал от боли целыми днями. Иногда... Иногда мне хочется, чтобы их уже просто отрезали.       ― Блядь, чувак. Не говори так. Пока они у тебя есть, и ты их даже чувствуешь, разве не остается шансов?       Саймон качает головой.       ― Доктор все время говорит мне не терять надежду, но ничего не меняется, и надеяться особо не на что. Так зачем он без конца повторяет эту хуйню? Итак, у тебя есть девушка?       Ты вздрагиваешь от такой внезапной смены темы.       ― Не, мужик. От женщин одни проблемы.       Он вскидывает брови с искрой веселья в глазах:       ― Парень?       ― Ну, по правде, от парней тоже сплошные неприятности. Думаю, я сберегу себя для настоящей любви, ― ты говоришь это так серьезно, что на секунду и сам начинаешь верить в собственную шутку.       ― Почему я в это не верю?       ― Что? Думаешь, я не похож на девственника?       ― На самом деле, не очень. А я?       Ты издаешь короткий смешок.       ― Ну, на урода ты не похож точно. Так что, держу пари, за плечами у тебя была пара девчонок.       ― Не угадал, ― он снова дергает бровями, невольно заставляя тебя улыбаться. ― Я девушку ни разу даже не целовал. Упустил свой шанс.       Блядь. Ты пытаешься скрыть свою жалость, но от этого становится только хуже. Значит ли это, что Софи не его бывшая, как считает Люси? Слова вылетают быстрее, чем ты успеваешь их обдумать:       ― Ну, если хочешь, я могу...       ― Нет, спасибо.       Ты готов поклясться, что твои глаза издают какой-то звук от той скорости, с которой ты их закатываешь.       ― Да ладно, чувак! Я хотел сказать, что могу попросить кого-то из медсестер поцеловать тебя. Ты не в моем вкусе, ясно? Я не тащусь от бородачей, ― и это действительно так.       ― Не надо, не делай этого. Мне ни одна из них даже не нравится.       ― Серьезно? Даже рыжая с большими буферами?       ― Линн? Нет, я предпочитаю более стройных девушек.       ― Как насчет блондинки Барби?       ― Жанетт. У нее зубы дырявые.       Ты фыркаешь, смутно припоминая, как однажды она тебе улыбнулась.       ― Брюнетка с косичками?       ― Ты, наверное, о Сисси. У нее есть подружка. И ей хватит сил поднять меня без посторонней помощи.       Ты перечисляешь еще пару медсестер, внешность которых помнишь, и в каждой Саймон находит вопиющий изъян.       ― Так, у меня закончились варианты. Ты придирчив, как черт.       ― Я и не просил подбирать мне девушку. Ты что, сутенер?       Мгновение ты выглядишь потрясенным, а потом начинаешь смеяться, пока Саймон тебя не толкает.       ― Дерьмо, прости. Совсем забыл, что у тебя здесь гребанная одиночная камера. Почему к тебе не пускают посетителей?       Он вздыхает.       ― Дело не в том, что ко мне никого не пускают. Мое настроение легко меняется, и врачи должны следить за тем, чтобы люди, с которыми я говорю, не вредили прогрессу в лечении. Я повторил сейчас их слова.       ― Я врежу́ тебе, как думаешь?       ― Мне стоило бы ответить "да", если учесть, что ты самоубийца и наркоман. Но... Я бы не хотел, чтобы ты перестал сюда приходить. Хотя сейчас тебе лучше уйти. Охранники становятся намного внимательнее, когда заканчивается их мыльная чушь.       Ты без понятия, каким образом он следит за временем, тебе самому кажется, что прошло минут десять. Но ты уступаешь и прощаешься, вместе с тем осторожно выглядывая за приоткрытую дверь. Перед тем, как уйти, ты в последний раз оборачиваешься к нему:       ― Я не перестану приходить.