Милосердие

      Когда симптомы абстиненции ослабевают, к тебе начинает медленно возвращаться аппетит. Медсестры перестают круглосуточно тусоваться в твоей палате, за что ты премного им благодарен. Не то чтобы ты замышлял что-то скверное, просто не привык быть под постоянным наблюдением.       Через несколько дней ты отвечаешь на вопросы врача уже спокойнее, но продолжаешь бесстыдно лгать, когда он затрагивает нежелательные для тебя темы. К счастью, семью он больше не упоминает, а когда речь заходит о школе, ты почти готов соврать про издевательства, но потом вспоминаешь вопрос, с которым Саймон в первый раз тебя встретил, и передумываешь. Просто говоришь, что у тебя было много друзей, а оценки были настолько низкими, насколько могли быть. Это правда, хотя далеко не вся.       Твои руки больше не мерзнут и не чешутся, а значит, доктора еще на что-то способны. Впервые в жизни ты ничем не одержим.       После разговора с доктором Келлогсом (ты не думаешь, что это его настоящее имя, но спрашивать сейчас было бы слишком странно) ты возвращаешься к себе в комнату с мыслями о Саймоне. Он довольно интересный человек, хотя сам так не считает. Ты наслаждаешься его обществом, пусть даже он никогда не улыбается и уж точно не смеется, а иногда – вообще похож на серийного убийцу. Но это полный бред: серийные убийцы выглядят как обычные люди.       Ты не уверен, из чего растет твой интерес – благодаря или вопреки всему этому. Это неважно. Люди обычно настолько скучны, что, находя кого-то, с кем действительно хочется говорить, ты предпочитаешь не задавать вопросов.       Так что ты приходишь к нему по вторникам, четвергам и воскресеньям, и вы разговариваете обо всем, что приходит в голову. Однажды вы обсуждаете музыку, и Саймон упоминает, что любит блэк-метал, вынуждая тебя провести ассоциацию не только с серийным убийцей, но и с сатанистом. Ты знаешь, что это откровенный стереотип, как минимум потому, что у тебя были друзья, которые увлекались блэк-металом, и ни один из них при этом сатанистом не был. С другой стороны, если Саймон скажет, что он из них, ты с радостью отправишься на поиски жертвы для его ритуалов.       Ты пытаешься остановить этот нелепый ход мыслей, поскольку абсолютно ничего не знаешь ни про блэк-метал, ни про сатанизм, раз уж на то пошло, и говоришь ему, что слушаешь только панк-рок. Он смотрит на тебя с тем же недоверием, какое ты, вероятно, продемонстрировал в ответ на его рассказ о музыкальных предпочтениях.       ― Панк-рок? Ты же не нацист, нет?       Тебе приходится обеими руками закрыть рот, чтобы удержать рвущийся наружу смех.       ― Знаешь, а я подумал, что ты можешь быть сатанистом, но мне хватило такта ничего не говорить. Нет, чувак, я не гребанный нацист.       ― Ну, я тоже не сатанист. Ты вообще хоть одного видел?       Ты собираешься ответить "нет", когда вспоминаешь соседку, которая была у вас давным-давно. Ты помнишь, что она была молодой и красивой. Долорес, кажется. Как-то твоя мама отвезла тебя к ней с просьбой присмотреть за тобой до вечера. У вас, наверное, был сломан телевизор.       Ты помнишь картины у нее в гостиной. Перевернутая звезда, улыбающийся лысый мужчина с козлиной бородкой, а прямо над телевизором стояла фотография обнаженной женщины с крыльями и головой козла. Ты рассматривал ее, одновременно боясь быть пойманным и не особенно переживая из-за этого.       Помнишь, что она была очень милой и позволила тебе весь день смотреть мультики и есть конфеты. У нее была белая кошка с разноцветными глазами, голубым и зеленым. Думая об этом сейчас, ты отчетливо вспоминаешь тот день.       Кошка Долорес прыгает тебе на колени, и ты поднимаешь ее выше, чтобы заглянуть ей в глаза. На небольшом участке живота у нее отсутствует шерсть. Ты переводишь взгляд на соседку.       ― Что случилось с вашей кошкой?       ― О, моя бедная Фредди. Какие-то дети издевались над ней, резали бедняжку, когда я ее нашла. И я спасла ее. У нее все зажило, но ее животик больше не обрастает шерстью. Ну, по крайней мере, эти маленькие негодяи больше не будут беспокоить ни ее, ни любое другое живое существо.       Тогда ты не придал этому значения, но, вспоминая ее слова и интонации теперь, ты задаешься вопросом, что случилось с теми детьми.       ― Я когда-то знал одну, хотя она была очень милой. Или, эм, может быть, она убила парочку детей. Не знаю, мне было лет девять или десять.       ― Однажды я попал на фестиваль блэк-метала, но не думаю, что там были сатанисты.       ― Прости, я просто пошутил, наверное. Это одна из тех вещей, которые вызывают в голове определенный образ, когда ты слышишь о том, чего на самом деле не понимаешь.       ― Да, наверное. И ты извини. Просто я знал панков, которые были нацистами, вот почему я так сказал.       ― Да ладно, я таких тоже встречал. Хотя они были обычными позерами.       Время уходить наступает раньше, чем ты успеваешь понять. Это и правда полный отстой – иметь так мало времени на разговоры с Саймоном. Конечно, вы общаетесь на группе, но там все ограничивается обменом мнениями на общие темы, и ты все еще стараешься избегать этого по мере возможностей. Тебя не волнует, что они скажут, если узнают о твоих визитах, но это может плохо отразиться на Саймоне.       Фигура в капюшоне появляется еще раз, но все, что он делает, – это отчаянно повторяет один и тот же вопрос:       ― Почему? Почему? Почему?       Даже если бы ты мог говорить, то не знал бы, что ответить. Что – почему?       После этого он больше не приходит, так же, как и твой сонный паралич.