Милосердие

      Остаток дня ты проводишь в кровати, отказываясь верить, что в твои 27 тебе впервые разбили сердце. Тебя и раньше отвергали, но только не те, на кого самому было не насрать.       А чего ты ожидал? Что ради тебя он вдруг перевоплотится в гея? Черт, да даже если бы он им был, едва ли ты сам тянешь на приличного бойфренда. Безработный, живешь с родителями, наркоман. Тебе даже нельзя появляться в некоторых районах города из-за всех своих споров и драк. Ах да, и еще ты много трахался направо и налево. Очень.       Саймону все равно не стоит быть с кем-то вроде тебя. Ты слишком запачкал руки, чтобы к нему прикасаться.       За ужином ты съедаешь по одной ложке риса и картофельного пюре, а потом возвращаешься к себе. Сейчас действительно не помешала бы таблетка. Всего одна. Не весь пузырек. Просто пилюля, которая сделала бы все... чуть более терпимым.       Знаете, что было бы просто замечательно? Если сейчас ты закроешь глаза, а когда откроешь их, они будут стоять на подоконнике точно так же, как когда-то в твоей спальне. Ты не станешь ни о чем спрашивать, просто примешь одну, а остальное припрячешь до другого темного дня, и насладишься страной фантазий.       Ты закрываешь свои глаза, и...       Это... не работает. Блядь. Ты был уверен, что сработает. О, да плевать. Может быть, ты не заслуживаешь сладкого облегчения от препаратов.       Таким образом, ты всю ночь вертишься в кровати, не в силах взять себя в руки. Ты представляешь, что могло произойти, если бы Саймон принял твои чувства. Вернее, пытаешься это представить, но ничего не приходит в голову. Он... не особенно привлекает тебя в сексуальном плане. Это больше похоже на... На что? На платонические чувства? Да, это вполне может оказаться правдой.       То есть, ты совершил чудовищную ошибку. Ты мог просто промолчать и продолжать тусоваться с ним.       Может, получится исправить ситуацию, сказать, что ты запутался, или что-нибудь менее жалкое. Ты пробыл здесь тридцать два дня, впереди еще долгий путь. И будет очень херово, если тебе так и не удастся поговорить с Саймоном снова до конца своей реабилитации.       А пока что, тебе стоит попытаться проглотить эти проклятые слезы; в противном случае завтра придется как-то объяснять свой опухший вид врачу, а ты точно будешь не в состоянии выдумывать новую блестящую ложь.

***

      На групповой терапии ты изо всех сил стараешься не смотреть в сторону Саймона. Ты так и не придумал, что сказать ему, чтобы он все забыл, а ты бы не выглядел при этом полным кретином.       Но он продолжает время от времени поглядывать в твою сторону, и даже Люси заметила его беспокойство, так что теперь и она, не переставая, кидает на тебя недобрые взгляды.       ― Тебе есть, чем с нами поделиться, Саймон? ― спрашивает Джонси, и тебе не верится, что ты никогда не замечал, насколько противный у него голос.       ― Нет, и когда я соберусь это сделать, то обязательно что-нибудь скажу, ― ты сдерживаешься, чтобы не фыркнуть.       Джонси прочищает горло и переключается на других участников.       Когда после окончания сеанса ты собираешься вернуться в свою комнату, рядом внезапно возникает Саймон.       ― Нам нужно поговорить. Завтра, ― он говорит тихо, но ты отчетливо слышишь каждое слово.       И вот теперь ты встревожен. В чем дело? Он все-таки готов тебя принять? Или он собирается сожрать тебя вместе с потрохами? Без сомнений, он тебе и кости мог бы пересчитать. А ты бы и не сопротивлялся.       Ты спишь до самого ужина, во время которого съедаешь чуть больше, чем вчера, хотя это все еще даже не половина порции. Затем ты падаешь в кровать и заставляешь себя поспать еще немного. Это не сложно, твои глаза и без того слипаются.       Спустя десятилетие, часы показывают без пяти минут три, и ты снова идешь к Саймону. Он открывает дверь со странным выражением лица. Он выглядит... растерянным, или, может быть, смущенным. Но при этом – немного сердитым.       ― Садись, Дэвид.       Ты подчиняешься, не в состоянии предположить, что тебя ждет.       ― Поскольку я не люблю недопонимания, я должен сказать тебе, что думаю. Я не... Мне жаль, но я не чувствую того же самого. Извини, что единственным моим ответом стала просьба уйти. Я был... Я просто не знал, что думать.       Невзирая на внутренний мандраж, ты заставляешь себя ему улыбнуться.       ― Эй, все в порядке. Я понимаю, в какое положение тебя поставил.       ― И все равно, мне не стоило. Но я должен спросить еще раз. Ты сказал, что тебе ничего от меня не нужно. Тогда чего же ты хочешь, когда говоришь, что влюблен в меня? Ответных чувств? Секса? Потому что я не думаю...       ― Саймон, ― перебиваешь ты. ― Все, чего я хочу, – это общаться. Больше ничего.       Он все еще выглядит чертовски смущенным.       — Значит... ты не против, если все останется по-прежнему? Ты не хочешь ничего менять?       ― Ну да, конечно. Мне нравилось, как идут дела. А тебе что-нибудь нужно?       Ты полюбил Саймона не из-за внешности, но тебе кажется очаровательным, когда его лицо, обычно бледное, стремительно начинает пылать.       ― Нет! Мне... Т-тогда зачем ты это сказал, если тебе ничего не нужно?       ― Я не знаю. Мне пришлось. Это не та вещь, которую стоит держать в себе. Я думаю... думал... Дерьмо, прости, если это прозвучит глупо или сопливо, но у меня нет в этом никакого опыта. Думаю, я хотел бы узнать, если бы кто-то меня любил. Знаешь, я не жалею, что признался тебе, ― ну конечно, ты не жалеешь об этом сейчас, когда все вроде бы налаживается, а в воскресенье ты был готов выколоть ножом свой глаз.       ― А я вот жалею, ― Саймон выглядит несколько расстроенным.       Ах, вон оно что.       ― Хочешь поговорить об этом?       ― А разве это не странно?       ― Ни капли, ― немного странно.       ― Мне... Мне казалось, что она чувствует то же самое. То, что она говорила, какой была рядом со мной, все походило на то, что она хотела этого. Хотя... я выбрал неподходящее время и все испортил. Мы ссорились. Она злилась из-за того, что я не переставал себя резать. Я пришел в отчаяние, когда она сказала, что мне нужна помощь, и хотела уйти. Я подумал, что она уходит навсегда. Она даже на вопрос не ответила. Просто ушла, ― он устало вздыхает. ― Что, по ее мнению, я должен был после этого сделать?       Проклятье, эта Софи тебя невероятно достала. Сильнее, кажется, уже просто некуда.       ― Она подавала тебе смешанные сигналы? Слушай, я не хочу защищать девушку, которую не знаю, и до которой мне, честно, нет никакого дела, но иногда люди посылают такие сигналы и даже не подозревают, что делают это. По-твоему, она делала это специально? ― ты просто не хочешь спрашивать о том, что на самом деле крутится в твоей голове – на случай, если он никогда не думал о ней в таком ключе. Она тебя использовала?       ― Я... Я как бы понимал, что происходит, что она делала, хотя мне очень не хотелось об этом думать, но теперь... Теперь это уже неважно.       Она использовала его. Сука.       ― Ты до сих пор ее любишь?       К твоему облечению, он отрицательно качает головой.       ― Я не знаю, любил ли я ее когда-нибудь по-настоящему. Это было больше похоже на одержимость, ― ты настораживаешься при звуке волшебного слова. ― И, думаю, я все еще одержим. Немного. Не знаю. Может, и нет. Я не понимаю, почему все это до сих пор меня волнует.       А вот ты, кажется, понимаешь. Очевидно, у них остались нерешенные вопросы.       ― Могу я поговорить с ней, когда она снова к тебе придет?       Некоторое время Саймон разглядывает тебя исподлобья.       ― Ты вроде не похож на человека, который может ударить девушку, но я все-таки не думаю, что это хорошая идея.       В первый и единственный раз, когда ты прописал девчонке, тебе было тринадцать лет, а ей – шестнадцать. Она назвала тебя шизоидом, и ты ответил пощечиной. И тогда она так сильно пнула тебя по яйцам, что они подскочили к животу, как тебе показалось. Эту историю ты расскажешь Саймону в другой раз, а может, и никогда.       ― Решать тебе, но я даже не знаю. Может, вам стоит все обсудить.       ― Я просто... не хочу еще сильнее все усложнять.       ― Саймон... Нет, неважно. Как я уже сказал, это твое решение.       ― Я... подумаю об этом, хорошо? ― именно так люди говорят, когда на самом деле не планируют об этом думать.       ― Конечно. Ты подумаешь.       Когда он говорит, что пора возвращаться, тебе становится интересно: неужели он так много времени проводит у окна, что уже научился определять время по положению солнца? Он уверяет, что ты можешь продолжать приходить к нему, и период твоей любовной тоски подходит к концу, уступая место правильному режиму питания. Все хорошо, что хорошо кончается.       Не то, чтобы тебя это полностью устраивало.