Милосердие

      Саймон не пытается быть изобретательным. Последние несколько дней он украдкой поглядывает на тебя, но, стоит тебе посмотреть в ответ, – и его взгляд уже направлен в другую сторону. На группе, во время твоих визитов. Это заставляет все внутри тебя дрожать, и ты в который раз пытаешься избавиться от мысли, что, должно быть, ты самый старый подросток на планете.       Ты решаешь сыграть в игру, в которой больше этого не замечаешь. Пусть смотрит, если ему хочется. Но тебе интересно, о чем же он думает? Размышляет о том, что за пиздец ты творил на протяжении всей жизни? Или все еще сомневается в том, что ты его любишь?       А что, если ему интересно, каково это – быть с тобой? О, ты надеешься, что так и есть. То, что ты не испытываешь к нему сексуального влечения, еще не означает, что тебе не хочется быть с ним вместе. Кажется, обнимашки под одеялом все еще ничем невозможно заменить.       Ты хочешь провести рукой по его волосам и сказать ему, что все наладится. А что – все? Ты не знаешь; просто все. Хочется щекотать его до тех пор, пока он не начнет смеяться или драться.       Ты хочешь больше узнать о его травме. Неужели он никогда больше не сможет ходить? Тогда почему врачи настаивают на том, чтобы он не отчаивался? И разве ему не могут дать более эффективное болеутоляющее? От тебя не ускользает то, как время от времени его лицо искажается, и он касается своих ног.       Наверное, ты мог бы поговорить с рыжей медсестрой, которая знает про ваши регулярные встречи и кажется чрезвычайно заинтересованной в том, чем вы двое там занимаетесь. Ты не рассказываешь ей всего: неизвестно, одобрит ли Саймон, если люди узнают, что к нему испытывает чувства парень. Она знает только то, что вы стали хорошими друзьями, и особо не любопытствует, хотя и не выглядит полностью убежденной.       Когда ты спрашиваешь про его травму, ее шутливый тон исчезает.       ― Мне нечего тебе сказать. Врач Саймона очень скрытен, и я уже просила его перестать кормить Саймона ложными надеждами, но он только головой качает. Я не знаю, что это значит. Может, он боится, что Саймон впадет в полное отчаяние. Только он этого не сделает. Саймон – боец, но он давно смирился с проигрышем в этом матче.       ― А его боли? Почему ему не выпишут что-то посильнее?       ― Нет, Саймон и так на морфине. Его организм плохо воспринимает обезболивающие препараты, и дозировку нужно строго контролировать, в противном случае это может стать проблемой.       Блядь. Ты не хочешь, чтобы он стал таким же наркоманом, как ты.       ― Мы делаем для Саймона все возможное, не нужно так беспокоиться. А что ты, Дэвид? Твои дела налаживаются?       Ты не хочешь прекращать разговор о Саймоне, но, похоже, ей действительно больше нечего сказать.       ― Э, да, точно. Мне больше не нужны таблетки, ― пусть даже ты был готов принять одну в ту ночь, когда Саймон отверг тебя. И у тебя все еще остается навалом других проблем.       ― Отличные новости. Я за тебя очень рада.       ― Спасибо.       У нее такой вид, будто она собирается добавить что-то еще, но, когда она продолжает держать рот на замке, ты осознаешь, что не один здесь хранишь секреты.

***

      На следующем приеме доктор Келлогс спрашивает, почему у тебя нет мобильного телефона. Неужели это так странно?       Очевидно, это так.       Ты стесняешься признаваться, потому что прекрасно знаешь, как нелепо это будет звучать, но правда в том, что ты действительно в это веришь.       ― Слушайте, я считаю их подозрительными. Почему бы государственным свиньям не отслеживать нас через них? Я имею в виду, лучше не переживать по лишнему поводу. Я им не доверяю, и мне они не нужны. Звонить некому, а игры на телефон – сплошное дерьмо.       И это действительно звучит очень тупо, но ты не собираешься отказываться от своего мнения.       Неожиданно доктор говорит, что у него тоже нет телефона, и вдруг оказывается одним из тех чудиков, которые считают, что техника может стать причиной рака. К микроволновым печам он тоже близко не подходит.       После этого ты всерьез подумываешь сменить доктора.

***

      Саймон рассказывает про свой сон, в котором вы вдвоем гуляли по берегу моря, и внезапно это так тебя вдохновляет, что ты не успеваешь скрыть реакцию. Воздух застревает в груди, и тебе очень хочется крепко его обнять, что, в свете последних событий, было бы не лучшей идеей. Поэтому ты пытаешься подобрать слова утешения:       ― Я надеюсь, однажды мы это сделаем.       По виду, он уже жалеет о том, что испортил всем настроение. Он меняет тему, как делает каждый раз, когда ему неловко.       ― Расскажи мне еще что-нибудь. Одно из этих твоих безумных приключений?       Ты рассказываешь ему самые разные истории, какие только можешь вспомнить, в надежде, что он хотя бы улыбнется – но он ни разу этого не делает, только гипнотизирует тебя пристальным взглядом. Потом он вспоминает, как однажды напугал парочку выскочек, буквально подойдя и сказав "бу"; ты сгибаешься пополам, по привычке хохоча вполголоса.       Однако его глаза блестят ярче обычного, и ты полагаешь, что, может, ему все-таки весело. Он ни на минуту не отводит от тебя взгляда с тех самых пор, как ты пришел сегодня; хочется надеяться, что это хороший знак.       Он кажется несколько рассеянным, но комментирует твой рассказ о русалке в Глазго, в которую не поверил ни на секунду. Ладно, эта история и впрямь звучала неправдоподобно.       Глаза Саймона бегают по твоему лицу, и внезапно ты начинаешь стыдиться всех своих боевых шрамов. Нужно ли о них рассказывать? Об этом большом рубце под твоим правым глазом? Нет, точно нет, он только что повеселел, а ты расстроишь его снова.       На следующий день ты повторяешь историю про русалку на группе, и пока Саймон закатывает глаза, все остальные сидят в шоке – даже Джонси, который к этому моменту уже бросил попытки вытянуть из тебя что-то личное вместо этих "фантазий", как он выражался. Впрочем, никто не возражает и против них.       Саймон так и не перестает глазеть.