Милосердие

      Поскольку теперь ты можешь находиться у Саймона в любое время, то решаешь предложить ему вместе позавтракать. Конечно, если он готов будет делиться.       Когда ты заходишь, он не спешит отворачиваться от окна, и тебе кажется, что причина в находящемся снаружи Джонси. Тебе уже не нужно скрываться, но ты все равно по привычке подходишь сзади и вытягиваешь шею, но двор оказывается пуст.       Что-то не так.       ― Сай, что случилось?       Он поворачивается к тебе всего лишь вполоборота, но этого достаточно, чтобы заметить синяк на его лбу. Ты мгновенно оказываешься перед ним.       ― Блядь! Кто это сделал?       ― Никто. Я сам ударился.       Не похоже, что он лжет, но явно недоговаривает.       ― Саймон, обычно я не сую нос в чужие дела, но ты ранен. У меня не получится проигнорировать это, ― ты осматриваешь место ушиба. Кажется, будто он просто ударился, но при этом не один раз. Как если бы он...       ― Ты специально?       Он со вздохом отталкивает твои руки.       ― Сейчас я в порядке. Просто... Я... Я увидел кошмар, и не получалось справиться с ним обычным способом. Он так давно мне не снился. Почему я до сих пор... ― Саймон обрывает себя, а ты продолжаешь изучать его лоб. Вроде бы он бился головой не до крови, но все равно синяк выглядит паршиво.       ― Может, нужна какая-нибудь мазь? Я могу позвонить Линн...       ― Да в порядке я! ― он снова вздыхает и прячет свои глаза под челкой. ― Извини. Он уже не болит. То есть, немного, но я не хочу, чтобы боль уходила.       ― Саймон... Пожалуйста. Если... не можешь поговорить об этом со мной, скажи хотя бы своему доктору, ― и это говорит человек, который от собственного лечащего врача скрыл все проблемы до единой.       Саймон невесело усмехается.       ― Я никогда это с ним не обсуждал – и с тобой не буду.       ― Саймон... ― ты не знаешь, что еще тут можно сказать.       ― Однажды я об этом писал. Я вроде говорил тебе про свою "книгу"? В любом случае, я засунул эту тварь туда, но описал все так, чтобы никто ничего не понял и не узнал.       Ты снова дотрагиваешься до его лица, на этот раз проводя по нему пальцами.       ― Тогда не рассказывай мне. Но если ты снова увидишь этот кошмар или просто о нем вспомнишь, попроси кого-нибудь позвать меня, чтобы я мог побыть с тобой рядом.       ― Дэвид... ― он выдавливает горькую улыбку, от которой твоя собственная печаль оборачивается желанием уничтожить то, что заставило его так себя чувствовать. ― На самом деле тебя не существует, да? Это просто мой сон, я уверен. А когда я проснусь, то окажется, что все это время я говорил со своей подушкой.       ― Знаешь, иногда я чувствую то же самое. Но когда я целуюсь с подушкой, она на вкус как перья, так что я могу видеть разницу.       Некоторое время Саймон смотрит на тебя с той же грустной улыбкой, а затем направляется к кровати.       ― Поможешь забраться?       ― Конечно, ― когда он уютно устраивается под одеялом, то жестом приглашает тебя присоединиться.       ― Постой, нет. Сначала закрой жалюзи. Может, в темноте будет легче.       В животе поселяется тревожный ужас, пока ты опускаешь жалюзи и ложишься рядом с ним. Он обхватывает тебя руками и устраивается головой на твоей груди. Ухом – прямо напротив бешеного сердца.       Он ничего не говорит, и вдруг тебе не хочется, чтобы он начинал. Чтобы снова переживал то, о чем его кошмары. Вот только... он уже это пережил, не так ли?       Ты с любовью гладишь его волосы, и в конце концов он начинает рассказывать.       ― Когда мне было двенадцать лет, мы жили с маминой сестрой. Тетя Лена работала днем, а мама – ночью. Ей это не нравилось, но она не хотела оставлять меня одного, поэтому за мной всегда присматривал кто-то из них. Вряд ли она знала, что мне было лучше в одиночестве, независимо от того, в каких трущобах мы жили. Моя тетя... Она… Она начала меня...       ― Саймон, ― твои силы на исходе, но ты все равно не разжимаешь объятий, ― не надо. Не говори больше ничего. Мне...       ― Она начала прикасаться. Руками, губами, и она говорила, что таким образом она хочет показать, как сильно меня любит. Когда я сказал, что мама меня так не трогает, она ответила, что матерям это не позволено, только тетушкам. Но если я скажу маме, она расстроится, потому что не может любить меня так же сильно.       ― Пиздец.       ― Мне было двенадцать. Я не был таким уж наивным. И я понимал, что то, что она делает – ненормально. Это было отвратительно. Но я верил ей и не хотел, чтобы из-за меня мама плакала. Но она все равно... ну, что-то заметила. Не то чтобы я был счастливым ребенком, который внезапно стал несчастным. Уже тогда школа была похожа на ебаный ад. Знаешь, как-то раз они сказали, что для издевательств не было причин, они, блядь, просто случайным образом выбрали меня из остальных.       Но дома я, по крайней мере, мог отвлечься, посмотреть телевизор. А когда она начала это делать, я словно окончательно растерял все свои силы. Больше негде было спрятаться, и я вообще перестал чувствовать себя в безопасности. Мама умоляла меня рассказать, что происходит, но как я мог? Это было так чертовски стыдно, так мерзко. Я даже про хулиганов не говорил, и я ни за что на свете не рассказал бы ей об этом.       Потом мою маму уволили, и она вернулась домой раньше. И все увидела. Она схватила мою тетю за волосы и перерезала ей горло. Она почти оторвала ей голову. После этого она меня обняла и проплакала всю ночь, а тело ее сестры лежало рядом с кроватью.       В полиции ей не поверили. Они сказали, что она убила из-за денег, потому что дом должен был перейти к ней в случае, если с моей тетей что-то случится. Сказали, что у нее бы все равно не получилось что-то со мной сделать. "Хотя, если бы вы поменялись ролями..." – какой-то жирный ублюдок сказал мне это, и я помню, как сильно я захотел его убить.       Так что маму отправили в тюрьму, а меня – жить к бабушке, которую я не видел лет с трех. Она отреклась от моей мамы после того, как та забеременела и не говорила, кто отец ребенка. И даже через столько времени она назвала маму шлюхой – тогда я впервые услышал это слово. Но она такой не была. Не была, Дэвид. Я никогда ни с кем ее не видел. У нее не было парней, она не ходила на свидания. Она...       ― Может, однажды она просто связалась с дурными людьми, как и я, — это самый длинный комментарий, на который ты сейчас способен. Немного погодя, Саймон продолжает:       ― В общем, я начал жить со старой крысой, которая едва меня признавала, – меня это, кстати, полностью устраивало. Но она постоянно рассказывала кому-то по телефону, что дочь-шлюха убила ее маленького ангелочка, а я все время себя сдерживал, чтобы не пойти по стопам матери.       Я нашел складной нож и стал брать его в школу. Издевательства прекратились очень быстро. Но когда один из учителей увидел меня с ним, он отвел меня к психиатру. Я нихрена не рассказал ему о тете, но поделился многим другим. Он назначил мне лекарства, но... лучше мне не стало. Хуже, впрочем, тоже – вот и все.       Я терпел бабушку три года, потом сбежал. Подрабатывал, ночевал в общежитии. Как я сказал, в школе тогда было уже не так невыносимо. А через какое-то время у меня было достаточно денег, чтобы жить самостоятельно. Мне нужно было вернуться к бабушке, чтобы она подписала за меня документы. И она подписала, а заодно рассказала, откуда, по ее мнению, я взял деньги. Я позволил ей говорить все, что она хотела. Я был свободен, мне было плевать.       И какое-то время я действительно был свободен. Если бы я знал, что будет дальше, то наслаждался бы этим немного больше.       ― Господи, Саймон...       ― Господи... Это я должен говорить. Я собирался рассказать тебе всего одну вещь, а в итоге пересказал историю своей жизни. Мне... Ну, ты можешь догадаться, что мне приснилось. Она была здесь, но не была человеком – монстр со слепыми глазами и недостающими частями на лице. Укусила меня, а потом пыталась сожрать. Я провел в душе целую вечность, но ощущение ее присутствия так и не ушло, поэтому я... бился головой о стенку ванной, снова и снова, как сумасшедший.       ― Саймон...       ― Дэвид, тебя трясет. Что?..       ― Саймон, я выкопаю эту пизду и убью ее снова, ― никогда раньше ты не злился так сильно. Никогда. ― Я обоссу ее кости, а потом подожгу.       ― Нет, не получится. Успокойся.       ― Думаешь, я этого не сделаю? Только скажи, где ее похоронили, и...       ― Ее кремировали. Кто-то уже ее сжег.       ― Саймон, блядь... Как можно... Как она могла сотворить с тобой такое? Ты же... ― Бесценный. Невинный. Прекрасный. Совершенный. Несмотря на все то дерьмо, что пыталось его испортить и запятнать.       Когда ты оставляешь фразу незавершенной, он вскидывает брови:       ― Ты разве не знал? Мы все чудовища.       Ну, теперь ты понимаешь, что никогда не расскажешь ему о шраме под глазом. Потому что в твоей истории есть одно "но", которое все меняет.       Тот парень был огромен, во всех смыслах; сказал, чтобы ты отсосал ему, иначе он вырежет тебе глаза. Он выхватил твой нож и решил продемонстрировать все наглядно. Но тупой ублюдок не знал, что в то время ты был одержим ножами, поэтому при себе всегда носил несколько. С занятыми руками он ничего не мог сделать, когда ты выхватил один из сапога и вонзил ему в яйца. Ты буквально его искромсал. Восемь ножевых по яйцам, и несколько – в его жирное брюхо. Потом ты забрал свои ножи и ушел. Тебя не ебало, что с ним стало потом. Это не считается. Убийство насильника – это не убийство.       Ты целуешь Саймона в макушку и прижимаешь его к себе еще крепче.       ― Если хочешь, будем сидеть так весь день.       — Это... звучит здорово. Доктор Пурнелл сегодня на конференции, и я думаю, что мудак и твой доктор тоже уехали. В нашем графике сегодня ничего больше нет.       ― Отлично. Сай... Я знаю, тяжело было это рассказывать. Спасибо тебе. Типа, серьезно, спасибо. За то, что доверился.       ― Я... не думаю, что смогу рассказать кому-то еще. И я не верил, что это что-то изменит, но мне стало лучше. И легче. Спасибо, что выслушал, Дэвид.       После этого вы больше не разговариваете, а когда ты открываешь глаза, то понимаешь, что твой рот набит картофельным пюре. Ты неловко жуешь и глотаешь, не понимая, откуда оно там взялось.       ― О, ты проснулся. Миссис Джансен принесла мне обед, но увидела, что у меня гость, и оставила для нас двойную порцию.       Эй, ты вроде бы и приходил за завтраком?