Милосердие

      Ты с трудом можешь представить, как будет выглядеть ваша встреча. Что ты ему скажешь? Черт возьми, ты даже не понимаешь, почему тебе до сих пор позволяют ходить без присмотра. Разве не они говорили, что вы больше никогда не увидите друг друга, если случится что-то плохое?       Он открывает дверь после твоего стука. Награждает пристальным взглядом и молча отъезжает, чтобы ты мог пройти. Садиться ты не хочешь, поэтому застываешь у двери.       ― Я... Я расскажу тебе, почему я сделал то, что сделал, но перед этим мне нужно кое-что узнать.       ― Что узнать? ― он даже не пытается скрыть свою злость.       ― Насчет Джонси. Допустим, мне нужен на него компромат, – кто-нибудь смог бы мне помочь с этим, как думаешь?       ― Я, блядь, не знаю. Все медсестры его ненавидят, но не думаю, что они могут что-то сделать.       ― А Линн? Ты уверен, что я могу ей доверять? ― после вчерашней ночи ты в этом практически убежден, но все равно хочешь услышать его мнение.       ― Да, я уверен. Что ты задумал, Дэвид?       ― Еще не знаю. Но если он допустил хотя бы один промах, я его найду. Эта хуйня больше не сойдет ему с рук, Саймон, я не позволю.       Мгновение он смотрит на тебя и молчит.       ― Уже позволил, ― его голос спокоен, но ты не обманываешься.       ― Блядь. Я знаю. Мне жаль. Но это были слишком серьезные мысли, чтобы думать о чем-то еще.       ― Какие? Какие мысли, Дэвид? Что такого охуенно важного может заставить нахуй прикончить себя?       ― Саймон... Саймон, я люблю тебя. Ты единственный человек, которого я когда-либо любил, включая и мою семью тоже.       Он смотрит на тебя во все глаза, словно он удивлен, словно он этого еще не понял.       ― Дэвид, я...       ― Именно поэтому у меня не было другого выхода, кроме как покончить с собой, когда я узнал, что сделал. Знаешь, кем был тот подонок, который въехал в тебя на машине, а потом просто оставил там? Помнишь, я однажды пошутил, что мое второе имя – Подонок?       Саймон не отводит взгляда, но с его лица резко сходит вся кровь.       ― О чем ты говоришь, Дэвид?       ― Я говорю... Черт. Это сделал я. Ты прикован к инвалидному креслу из-за меня.       Он медленно встряхивает головой.       ― Иди нахуй с такими шутками, Дэвид. Это не смешно.       ― Я был обдолбан, и это был несчастный случай, но это был я. Сбил тебя на м...       ― Не пизди мне, Дэвид! Ты лжешь! Почему... Почему ты лжешь об этом? ― от эмоций и крика его голос срывается.       ― Поверь, я так хочу, чтобы это было ложью! Я хочу этого сильнее всего! И все-таки это я... ― слезы Саймона обрывают твою речь, и ты готов вырезать и отдать ему собственное сердце, что угодно, чтобы хоть как-то смягчить это выражение на его лице. ― Блядство! ― ты тоже начинаешь плакать. ― Мне жаль, Саймон! Ебаный бог, как же мне жаль! Я отравил всю твою жизнь, и именно поэтому я должен из нее уйти.       ― Ты играл со мной все это время?       ― Что? Конечно, нет! Я не знал! Я не помнил. Доктор хотел при помощи гипноза помочь мне вспомнить, что произошло в тот день у меня дома, но я не знаю, что-то пошло не так, и вместо этого я вспомнил совсем другое.       ― Видимо, на каком-то уровне ты все же знал. Когда мы встретились, ты все время говорил...       ― Что я откуда-то тебя знаю. Но я не знал, откуда. Правда, не знал. Мое сознание все заблокировало. Наверняка те таблетки вызвали амнезию. Но несмотря на это, твое лицо я помнил. Не знаю, видел ли ты меня тогда, но...       ― Лобовое стекло было тонированным. Я видел только темноту.       ― Ох. Саймон...       ― Какого хуя, почему все так вышло? Это просто... жестоко.       Сердце под твоими ребрами ноет и разрывается. Затем ты вспоминаешь о своем решении:       ― Я пойду в полицию. Все им расскажу. Я знаю, для тебя это ничего не изменит, но я все равно это сделаю. Ты заслуживаешь знать, что человек, который разрушил твою жизнь, понесет наказание.       Его слезы все еще текут, но на лице больше нет того болезненного выражения, на нем вообще нет никаких эмоций.       ― Делай что хочешь. Просто... держись от меня подальше, ― а в голосе нет ни намека на гнев. Вообще... ничего.       Кажется, когда-то ты думал, что твое сердце разбито? Это было абсолютное ничто в сравнении с тем, что ты чувствуешь теперь.       ― Хорошо.       Когда Саймон отъезжает к окну, ты тихо уходишь и звонишь на пост медсестер.       ― Ли, не могла бы ты присмотреть за Саймоном? Он... Я рассказал ему. Я рассказал ему все, и, думаю, его не стоит сейчас оставлять в одиночестве.       Ты кладешь трубку раньше, чем она успевает хоть что-то спросить. Как только она приходит, ты разворачиваешься и идешь к себе, оставляя все ее вопросы без ответа.

***

      Ладно, план такой. Ты к чертовой матери уберешь Джонси подальше от Саймона. Потом, когда отсюда выйдешь, ты пойдешь в полицию, там тебя повяжут. И в тюрьме ты покончишь с собой. Никчемный конец никчемной жизни.       Но обо всем по порядку. Сначала нужно попасть в кабинет Джонси. Запертая дверь никогда не была для тебя помехой. И после групповой терапии у тебя было достаточно времени, чтобы изучить камеры наблюдения. Ты знаешь, где они находятся и как себя ведут. На деле, все очень просто: в течение трех секунд они поворачиваются влево, застывают еще на три секунды, потом поворачиваются вправо. Это будет в точности как в видеоигре, только, если ты попадешься, то не сможешь загрузить последний файл сохранения – игра закончится.       Ты пойдешь этой ночью, когда все, кроме охранников, будут спать. Ты вытираешь глаза рукавом рубашки, когда кто-то стучит в дверь. На мгновение твое сердце замирает, потому что ты идиот. Саймон не стал бы никого просить привезти его сюда. Ты – последний человек, которого он хотел бы сейчас видеть. Нет, не так. Вообще когда-либо. Но, поскольку ты идиот, то ничего не можешь поделать с глупой надеждой.       ― Войдите.       ― Дэйви?       ― Линн. Почему ты не с Саймоном?       ― Сейчас с ним Сисси и Жанетт. Не волнуйся, мы не оставим его одного. Как ты?       ― Я в дерьме. Этим все сказано. Мне больно. Очень больно, Ли. Но я знаю, это ничто по сравнению со всем, через что прошел он. Через что я заставил его пройти. Я заслуживаю гораздо большей боли. Заслуживаю см...       ― Тсс, ― она прижимает тебя к своей пышной груди и начинает гладить по голове в попытке утешить. ― Не надо, Дэвид. Не надо. Это не так. Не сравнивай свою боль с чьей-то еще. Твоя боль – только твоя, и она такая же настоящая, как и любая другая. Поэтому плачь, Дэвид. Плачь и не стыдись своего горя. Твои слезы имеют смысл и ценность.       И ты плачешь. Потому ли, что веришь ей, а может, просто слишком устал, чтобы с ней спорить. Проходит целая вечность, когда твое сердце перестает рваться из груди, а глаза тяжелеют от давящей боли, и ты медленно закрываешь их, спрашивая:       ― Как он?       ― ...Саймон – один из самых сильных людей, которых я знаю. Он будет... Он будет в порядке. Он... Дай ему время, Дэвид. Сделай это, и он тебя удивит, вот увидишь.       ― Я не хочу обматываться, будто он сможет меня когда-нибудь простить, Ли, но я очень надеюсь, что он сможет забыть обо мне и будет счастлив.       ― Дэвид...       ― Нет, послушай. Я уже не знаю, когда меня выпишут, но, как только это случится, я действительно сдамся. Я не смогу спокойно жить со всем этим. Но до того... я должен убедиться, что Джонси оставит Саймона в покое.       ― Джонси... Саймон всегда на него жалуется, но никогда не говорит нам, почему. Ладно, он жуткий и, возможно, беспокоится о Саймоне гораздо больше, чем нужно. Мне это не нравится, но я мало что могу. Однажды он уволил нескольких медсестер, а если уйдем и мы, думаю, Саймону будет еще хуже.       ― Проклятый ублюдок. Нет, ты права, не стоит нарываться на увольнение. Если Саймон не стал тебе ничего рассказывать, то и я не должен, но я точно могу сказать, что он не замышляет ничего хорошего.       ― Что ты собираешься делать, Дэвид?       Ты вздыхаешь.       ― Видишь ли, мне нужно что-нибудь на него накопать, что угодно. Ночью я проберусь к нему в кабинет.       ― Но камеры...       ― Не беспокойся, ― твоя улыбка фальшивая, но уверенная. ― С этим я справлюсь.       ― Дэвид, если тебя поймают... Ну, это не фильм ужасов, так что тебе не сделают лоботомию и не бросят в секретную подземную тюрьму. Но это точно осложнит тебе жизнь, может, даже отсрочит выписку.       — Вот поэтому сегодня ночью я должен стать настоящим ниндзя. Если кто-то что-то спросит или услышит что-нибудь подозрительное, мне нужно, чтобы ты меня прикрыла. Скажи им, что сидела у меня всю ночь.       ― Дэвид...       ― Ты хранишь гораздо больший секрет, Ли. Этот – ничто.       ― О нет, я сохраню все твои секреты. И я прикрою тебя, но я волнуюсь. Пообещай, что будешь осторожен.       ― Клянусь, я буду самым осторожным и внимательным. Меня никто не увидит, а Джонси никогда не узнает, что я был в его кабинете.       Линн покорно вздыхает и встает.       ― Ладно, ладно, милый. Тогда я дам тебе отдохнуть и набраться сил перед твоей секретной операцией, ― ее тон серьезен, и ты знаешь, что она не насмехается.       ― Спасибо, ― ты целуешь ее в щеку. ― О, я хотел попросить у тебя кое-что еще, но это сущая мелочь.       Она исполняет твою просьбу, а потом оставляет тебя одного. Ты уже не удивляешься тому, что подушка под головой снова быстро становится влажной. Вместо этого ты закрываешь глаза и позволяешь себе плакать.