Милосердие

      — По моим расчетам, реабилитация Саймона должна была занять около трех лет. Когда она завершится, я смогу приступить к работе над своим проектом. Я не говорил ему об этом, поскольку сохранялась возможность того, что он, так скажем, срастется неправильно. И все было бы напрасно. Он не может ходить, по крайней мере, не сейчас. Но мы над этим работаем. На этой неделе ему удалось простоять на ногах без посторонней помощи четыре с половиной минуты. Это большой прогресс. Но... даже если он восстанавливается с такой невероятной скоростью, к сожалению, нет никаких шансов на полное выздоровление. Да, он сможет передвигаться на короткие расстояния, но каждый раз это будет требовать от него огромных усилий. Кроме того, материалы трансплантатов все еще будут периодически причинять ему боль. Поэтому мы пока отменили ему морфин. Его будем применять только в исключительных случаях. Сейчас он на более легких анальгетиках, и в теории их должно быть достаточно. Он пока мне не жаловался, но, если сделает это, я буду вынужден уступить.       Он... Это не шутка? Саймон сможет снова ходить? После того, как он столько раз повторял мне, что это невозможно?       — Он еще не... Ох, Дэвид, все в порядке? Почему ты плачешь?       Разве? В этот момент я чувствую влагу на глазах и одновременно начинаю смеяться:       — Я просто... так счастлив. Я очень, очень счастлив, — я снова смеюсь сквозь слезы, и доктор Пурнелл тоже улыбается.       — Как я уже говорил, вы не должны были больше видеться. Не после твоего признания, что это ты был виновником аварии. Но я не мог этого допустить. Я по-прежнему считаю, что вы приносите друг другу больше пользы, чем вреда. Ты справишься со своими проблемами, Дэвид, вот увидишь.       — Спасибо, док. Надеюсь, так и будет. Правда, надеюсь. Я... не знаю, заслуживаю ли прощения Саймона... — зачеркните, я знаю, что не заслужу его никогда. — Но все равно хочу надеяться, что вы правы.       — Поверь мне, Дэвид. Ты достучался до него. Вернул его к жизни. Ты его спас в том смысле, которого сам еще не понимаешь. И он сделал то же самое для тебя, не так ли?       Блядь, я не знаю, что на это сказать. Я вернул его к жизни, но я же отобрал у него жизнь.       — Что ж, полагаю, теперь я должен дать тебе отдохнуть.       — А Саймон...       — Сейчас занят. Подожди еще немного, хорошо, Дэвид? После ужина.       В который раз я покорно вздыхаю:       — Хорошо.       — О, кстати, ты ведь знаешь, где ты находишься? На каком этаже?       Нет, я даже не задумывался. Но сейчас, когда он это сказал...       — На пятом?       — Верно. Тебе нельзя посещать кафетерий, поэтому еду будут привозить в твою палату.       — Меня это более чем устраивает. А... из комнаты тоже нельзя выходить?       — Ну... Я бы не стал так громко говорить про "комнату". Как насчет "этажа"?       Я таращусь на него во все глаза, а он подмигивает, как гребанный заговорщик. Мне буквально рвет крышу, когда люди это делают. Я думал, такое только в кино бывает.       Когда доктор уходит, я ложусь обратно на кровать и закрываю глаза.

***

      Меня будит восхитительный аромат пятничного тушеного мяса. И я так голоден, будто не ел целую вечность. Только покончив с едой, я понимаю, что у меня при себе ничего нет, даже зубной щетки. А я всегда чищу зубы после еды.       На прикроватной тумбочке стоит телефон, но я не помню наизусть ни одного номера. Прекрасно. И что теперь делать?       ...Мне точно можно выходить? Я медленно открываю дверь и осматриваюсь.       Не знаю, смеяться мне или нет. Номер моей комнаты – 504. Меня положили прямо напротив Саймона.       Кажется, док говорил дождаться конца ужина?       Я стучу дважды и жду.       — Кто там?       — Это, м-м, я. Дэвид, — самый глупый человек из всех, кого ты знаешь. В ответ раздается только тишина, и я сразу начинаю паниковать: — Ладно, неважно, я... просто хотел кое-что узнать.       — Подожди! Просто... подожди.       И, поскольку я не хочу выставлять себя еще большим идиотом, то закрываю рот и снова жду. Несколько секунд спустя замок щелкает, и мы с Саймоном оказываемся лицом к лицу на одном уровне. Глупая улыбка вырывается сама собой.       — Черт, ты такой... такой высокий, — а я такой тупой кретин.       — Ну, ты все равно выше меня.       — Да кого это ебет? — он хотел открыть дверь стоя. И я не могу решить, обнять его или вернуться в свою комнату и совершить попытку номер пять. — Это потрясающе, Сай.       — Ага. Входи, Дэвид, — он садится обратно в кресло и отъезжает к окну, давая мне пространство для маневров в маленьком проходе. Я обвожу глазами палату, но нигде не нахожу стула для посетителей.       — Куда подевался стул?       — Что? А, точно. Я попросил убрать его, им все равно никто не пользуется, а мне он только мешает.       Интересно, сколько еще вещей, сказанных им, пройдутся ножом по моему сердцу.       — Да, но как... — я прочищаю горло. — Как же Софи?       — Софи в свадебном путешествии. Иван, ее муж, ну, он очень богат, так что все это займет где-то полгода. Они уехали всего два месяца назад.       Выражение его лица в отражении задумчиво и спокойно. Он действительно рад за них.       — Мне пришлось наизнанку вывернуться, чтобы доктор Пурнелл меня отвез. В итоге я просто бросил ему в лицо, что он не поверил мне, когда я говорил ему про Джонси, и он сдался.       Невероятно.       — Ты был на ее свадьбе?       — И пил там шампанское, но на вкус оно было отвратительным. Не говори ему об этом.       — Это... очень здорово. Что насчет тебя? Как ты? Что за безумная прическа? Как... как ты снова стоишь на ногах?       Саймон поворачивает свое безмятежное лицо ко мне. Он не совсем улыбается, но его глаза выглядят иначе, как-то менее грозно. Может быть, отдохнувшими.       — Знаешь, ты можешь сесть на кровать.       Не говоря ни слова, я так и поступаю.       — Я, на самом деле, был довольно хорош. Через несколько месяцев после твоего отъезда началось новое лечение. Доктор Пурнелл просто однажды подошел ко мне и сказал, что хочет провести еще одну операцию. Я отказался, даже дослушивать не стал. Каждая новая операция давала мне надежду, а каждый провал только сильнее все усугублял. И все эти херовины, которые они вставляли мне в ноги. Мне приходилось по нескольку дней лежать в кровати, чтобы просто привыкнуть. И с каждым разом это было только больнее и занимало больше времени.       В общем, когда он куда-то пропал, а затем объявился и заговорил об очередной операции, я обозвал его такими словами, которые, кажется, никогда не произносил вслух. Я был сыт по горло этими бесполезными операциями. Но он обещал, что эта будет другой, что он планировал ее изначально, но раньше я был еще не готов. Он сразу сказал, что полного восстановления не будет, ходить, сколько захочу, у меня не получится. Но я смогу. Ходить. Сказал, что мне вставят в ноги кучу штифтов, поэтому до конца жизни мне придется избегать металлоискателей. По-моему, он не шутил. Ноги будут болеть, если стоять на них слишком долго, но, по его словам, мне хватит сил это выдержать. А еще он был на сто процентов уверен, что это сработает. Операция будет последней. Что мне оставалось делать? Я согласился. Но если бы опять ничего не получилось, я проломил бы ему голову, прямо как в книге.       Я все еще не до конца понимаю, о чем эта его книга, нужно будет спросить его об этом.       Когда я сказал ему это, он долго смеялся. Потом обнял меня и сказал, что сейчас мне нужно уснуть, а когда я проснусь, то стану новым человеком. Не знаю, сколько длилась операция, но, когда я отключался, было холодно словно в аду, а потом я вдруг проснулся в тропической стране. Болело все тело, не только ноги. Меня как будто... придавило зданием. Помню, как Линн кричала, чтобы я снова уснул, – можно подумать, я по своей вине очнулся. Хотя, может, так и было, я не знаю. Обезболивающие никогда не действовали в полную силу, думаю, и с анестезией у меня та же история.       В любом случае, когда я пришел в себя во второй раз, доктор Пурнелл решил меня обрадовать и сказал, что через два дня мы начнем физиотерапию – а я послал его.       Я не могу не расхохотаться.       — Он сказал, что чем быстрее мы начнем, тем скорее я смогу снова мочиться стоя. Я был недоволен, но он и так знал, что я уже смирился. Помнишь, каким раздражительным я бывал после физио? Так вот, в этот раз все было в десять раз хуже. Раньше у меня не возникало ощущения, что меня пытают. А теперь это происходило, клянусь, они хотели заставить меня страдать. Я сдавался после каждого сеанса, и каждый раз меня уговаривали идти на следующий. А потом... В прошлом месяце я встал и прислонился к стене. Линн тогда расплакалась. И это было совсем не больно. Или, может, немного, но я не заметил отличий от того, что чувствую обычно. Я уже столько боли перенес, что внимание обращу только на дерьмо вроде удара по яйцам. Так что это даже болью нельзя было назвать. Это не было странно и не было чем-то новым. Все было, как раньше, просто я впервые был так счастлив стоять на ногах.       Блядь. Я хочу обнять его и никогда больше не отпускать.       — Я тренируюсь, и с каждым разом получается стоять дольше, а физиотерапия для меня сейчас почти безболезненна. Как я и сказал, я был довольно хорош.       — Это просто... Саймон, ты не представляешь, как я рад за тебя. Ты...       — Нет, достаточно обо мне. Теперь мы поговорим о тебе.       Вот же хрень.