Милосердие

      Ты давишься хлебом, и Саймон участливо стучит тебя по спине и придвигает молоко. Говорит что-то о том, что кусок нужно либо запить, либо выплюнуть.       Только что он пригласил тебя на свой следующий сеанс физиотерапии. И когда громоздкий хлеб наконец попадает в твой пищевод, он продолжает:       — Я имею в виду... Я думаю, что готов к этому. И хочу, чтобы ты тоже там был.       Все внутри холодеет, и ты не можешь пошевелиться. Первым делом сразу хочется ответить, что ты не сможешь, не заслуживаешь этого. Но ты знаешь, что он так не думает. Он простил тебя. И он хочет, чтобы ты был рядом, когда он снова будет пытаться встать на ноги.       Ты проглатываешь слезы и с улыбкой киваешь:       — Конечно, Сай.       Сегодня пятница, значит, следующий сеанс у Саймона уже завтра. Ты интересуешься, не хочет ли он отдохнуть, но он только целует тебя в шею и заявляет, что устал от отдыха.

***

      Доктор Пурнелл велит тебе отойти в сторону и не шевелиться. Ты совсем не уверен в том, что сможешь это выполнить. На вид Саймон поднимается без особого труда, но все-таки заметно потеет. По указанию врача он хватается за ходунки перед собой, и секунду спустя его левая нога легко двигается вперед, не касаясь при этом пола. Ты замечаешь пот, который градом стекает по его лицу. Но когда дергаешься, чтобы помочь, Линн удерживает тебя на месте.       Когда он встает на обе ноги, весь мир начинает кружиться перед твоими глазами, но ты не обращаешь на это внимание, ни на секунду не сводя с Саймона глаз. Он поднимает правую ногу, сильно хмурится и сжимает зубы, но упрямо продолжает.       Все это напоминает галлюцинации от таблеток, которые были у тебя целую вечность назад. Только теперь они хорошие. Все как во сне; ты будто паришь над комнатой и как бы невольно становишься свидетелем особенного момента Саймона.       Его следующий шаг выглядит почти естественно, хотя руки, которыми он держит ходунки, белеют от напряжения.       Доктор Пурнелл с улыбкой инструктирует Саймона о следующем этапе, который заключается в ходьбе без ходунков, при помощи одних только турников, на что Саймон кряхтит и отвечает, что решится на это в лучшем случае через пару месяцев. Доктор смеется, как будто услышал удачную шутку, затем наклоняется и что-то шепчет ему на ухо.       Саймон переводит взгляд на тебя и устало улыбается. Затем он разворачивает ходунки в твою сторону, и сердце у тебя в груди обливается кровью. Ты можешь только в оцепенении наблюдать за тем, как он медленно приближается. Наконец, он останавливается напротив, отнимает одну руку от металла и кладет на твою щеку.       — Не плачь, идиот.       Как тут не плакать?       Все-так нашлось то, что на время лишило тебя дара речи, поэтому ты перестаешь сдерживаться и крепко его обнимаешь. На все твои рыдающие "спсибо", "прсти мня" и "я так гржусь тбой" он отвечает только "да" и "хорошо", и ты понятия не имеешь, сколько времени в конечном итоге плачешь у него на плече.       — Дэвид... Мне нужно присесть.       — Да, конечно! — прежде чем кто-то смог бы тебя остановить, ты подхватываешь его на руки и относишь к инвалидному креслу. Линн смотрит на тебя, улыбается и плачет, а доктор Пурнелл просто с довольным видом наблюдает за вами.       Ты осмеливаешься взглянуть на Саймона только после того, как опускаешь его в коляску. Все лицо у него пылает, но, наверное, это все-таки не из-за перенапряжения.       — Ты мог просто подкатить его ко мне, знаешь. Необязательно было нести меня как гребанную невес... — он замолкает и откашливается, пытаясь скрыть свое смущение.       Ты наклоняешься и целуешь его лоб:       — Хочешь вернуться в свою палату?       Он кидает на врача вопросительный взгляд, и тот отвечает кивком вам обоим. Уже на пятом этаже ты извиняешься и сворачиваешь к себе, потому что тебе нужно в туалет, а Саймону необязательно становиться этому свидетелем.       У окна твоей комнаты стоит кто-то высокий и сухопарый, но ты не пугаешься, хотя узнаешь его только когда он вполоборота оборачивается:       — Отец? Что ты здесь делаешь?       — Как это что? Я приехал увидеться, очевидно, — он вздыхает и на мгновение снова отводит взгляд. — Хотя, может, и не настолько очевидно.       — Ну ладно. Так. Мне... нужно... по-быстрому.       Ты удаляешься по своим делам, мечтая при этом провалиться сквозь землю, затем выходишь из ванной и быстро закрываешь после себя дверь.       — Прости за это. Я переел.       — К сожалению, я к такому привык. Ну и как ты, Дэвид?       — Я... по правде говоря, хорошо. Действительно хорошо. Да, определенно лучше, чем за последние несколько лет.       Слыша это, он улыбается. А ты задаешься вопросом, не передавали ли на вечер дождь из лягушек.       — Я рад. Ты меня успокоил. Не думаю, что ты лжешь, но я волновался.       О, теперь понятно, что здесь происходит.       — Значит, ты говорил с Даной? И она решила, что я собрался сбежать или типа того?       Он прочищает горло:       — Называй ее мисс Бёринг. Она... опасалась такого. После вашего разговора.       — Отец... Я только сказал ей, что не считаю справедливым пожизненное заключение Саймона и хочу ему как-то помочь. Я говорил не об этом. Бля, да я понятия не имею, что могу сделать. Но я точно не собираюсь сбегать отсюда с ним. Я бы не стал рисковать его жизнью.       — Но своей бы рискнул?       — Я... — он прав.       — Не пойми меня неправильно, Дэвид, но я очень рад тому, что ты здесь. Тебе нужно быть здесь. Бог знает, сколько времени понадобится, чтобы эти мысли тебя оставили. Может, даже этих двух лет будет недостаточно.       Ты смотришь на него и смеешься.       — Ну, что верно то верно. Я тоже пакую чемоданы, чтобы сюда переехать, но, по-моему, они не горят желанием видеть меня в качестве жильца.       Он долго молчит, опираясь одной рукой о подоконник, а другой рассеянно вороша свои серебристо-черные волосы.       — Послушай. Если у тебя появятся какие-нибудь безумные идеи, позвони мне, слышишь? Или Дане.       Ты с понимающим взглядом скрещиваешь руки на груди:       — А, то есть тебе можно ее так называть? — ты не даешь ему смутиться и придумать отговорки и продолжаешь: — Ну, эм, как там дома?       Он понимает, что ты спрашиваешь про маму.       — Все по-старому. Горничная вернулась.       — Боже, — ты едва удерживаешься от того, чтобы закатить глаза.       — Я приехал сегодня для того, что сделать еще кое-что, — теперь уже он награждает тебя этим многозначительным взглядом.       — Да? Для чего же?       Он всплескивает руками, будто ты задал совершенно абсурдный вопрос:       — А ты не хочешь меня познакомить? Со своим парнем? С причиной стольких потрясений в твоей жизни?       — Эй, прежде всего он – причина моего счастья, ясно? Ладно... Тогда иди за мной и постарайся не говорить ничего, что, эм... Постарайся не говорить ничего.       Остается надеяться, что после этой встречи ты не останешься в одиночестве снова.