Грешники

       Если меня спросят, насколько долго можно падать вниз, моим ответом станет: бесконечно. Я нахожусь на самом дне. И мне кажется, это еще не предел. Пучина может затянуть еще глубже и вытолкнуть в новое падение — истеричное, обреченное, ужасающие. Пока ноги вновь не коснутся очередного дна. Трясина внутри меня засасывает снова и снова.              Три пары рук скользят по моему телу. Я на большой светлой кровати, комкаю под собой простыни. Они белые и пока еще безупречно чистые — чего не скажешь обо мне. Запах кондиционера для белья ударяет в ноздри — свежескошенная трава и дождь. Этот аромат будто хочет меня перенести в весну, куда-то на зеленый луг, подальше из клетки, в которую я загнал себя сам.              Добровольно.              Самозабвенно.              Жертвенно.              Не подумайте, что я жалуюсь. Нет. Я совсем не жертва. Во мне ни капли благородства, ни романтизации — внутри сплошная пустота. Огромная дыра. Ее габариты размером с пушечное ядро, словно мое сердце сражалось в средневековой войне во имя безумного короля и попало под обстрел. В длинных битвах мои чувства потерялись, а он подобрал их и продолжает лелеять на краю земли в забытом прошлом.              Я не умею любить.              Только похоть…              Только совокупление интересует меня. Я подобен дикому животному в период течки, и продолжительность этого периода в моей вселенной также бесконечна — равна моему падению вниз.              Достаточно обо мне. Вернемся к рукам, скользящим по полотну распластанного на кровати тела. Я чувствую, как чужие длинные пальцы пробираются внутрь, они орудуют между ног, растягивая тугие стенки мышц. Другая пара пальцев проталкивается в рот. Я тщательно облизываю их — в этот момент еще чья-то рука гладит мой член. Сегодня у меня трое партнеров. Надеясь на возможность заполнить зияющую пустоту в грудной клетке, я без возражений отдаюсь им.              Вот и началось самое интересное: один вбивается в мой зад, второму я старательно отсасываю, а третий просто мастурбирует, ожидая своей очереди. Разогрев окончен — пришло время зрелых игр. Развлечения для взрослых бывают жестоки, но иногда могут доставлять удовольствие. Удовольствие с нотками мерзости.              Высокий штатив установлен напротив. Камера, закрепленная на нем, записывает каждый стон, толчок и семяизвержение. Рувим неподвижно стоит за ней, но я все равно чувствую его прожигающий взгляд через объектив. О чем же он думает? Какие эмоции он испытывает, наблюдая за таким мной — разнузданным, перепачканном в сперме и принимающим в свое тело троих? Рувим не дает увидеть свое выражение лица. Сегодня он не подходит ближе, не снимает с разных ракурсов, а так и стоит позади штатива и камеры, снимающей групповой секс.              Непроницаемый.              Отрешенный.              Статичный.              — Достаточно! Снято! — я слышу знакомый голос, прорывающийся сквозь настигшее забытье.              Трое выходят из комнаты. Я смутно различаю приближающиеся шаги. Раз, два — и Рувим уже рядом со мной. Он набрасывает на дрожащие плечи халат, прикрывает мое потрепанное тело. Протягивает пару таблеток и бутылку с водой. Я закидываюсь обезболивающим, но запиваю его водкой. Большие синие глаза смотрят на меня с укором, и я чувствую вину. Это странно. Откуда бы ей взяться в раздробленном сердце, что одиноко колотится внутри моей потасканной оболочки? Я отвожу взгляд, рассматриваю бутылку на прикроватной тумбочке. Она такая же, как и я — ее осушат до дна и выкинут, а ей будет бесконечно плевать. Ее стекло прозрачное, холодное и твердое. После того, как содержимое выпито — бутылка пуста. Так же и со мной. Секс ненадолго дает забыться и почувствовать себя наполненным, затем реальность отвешивает хлесткую пощечину. Мне плевать на звонкий удар.              Ах да! Стекло хрупкое.              Об этом-то я и забыл.              Я стою на четвереньках, Рувим обрабатывает мой анус. Мазь обволакивает свежие ранки, пахнет ментолом и нисколько не щиплет. Рувим, как всегда, аккуратен. Его пальцы нежно касаются поврежденной плоти. Я вздрагиваю то ли от прохлады нитроглицерина, то ли от выбивающей из колеи нежности — слишком уязвимое положение.              — Как ты, Исаия? — тихо спрашивает Рувим.              — Бывало и хуже. Тебе ли не знать… — безразлично отвечаю, присаживаясь на край кровати. — За это хотя бы денег заплатят.              — Так себе работа, — в голосе Рувима звучат незнакомые нотки. Он тяжело вздыхает.              — Как раз для такого, как я, — пустой бокал снова наполняется. — Тут есть гонорар, медицинские справки у актеров, все условия, — я залпом проглатываю горечь водки. — Все лучше моих прежних развлечений. Какие были сумасшедшие оргии… Удивительно, что я не подцепил ВИЧ, — ухмылка на моем лице не добавляет радости словам. — Ты же знаешь, я только и умею разрушать. Я зависим от секса. Меня невозможно удовлетворить прекрасным. Да мне и почувствовать-то такого ни разу не удавалось.              — Под прекрасным ты имеешь ввиду любовь? — Рувим смотрит на меня с печалью в глазах. — Не такая уж она и прекрасная, — он резко обрывает разговор и идет собирать аппаратуру. Мне остается сидеть в одиночестве рядом с бутылкой, что я поэтично сравнивал с собой.        Еще со школьных времен мне был известен мой приговор. Постоянная жажда тепла и наслаждения движет мной. Я сексоголик. Я переломал кости своему благоразумию еще подростком, закрутив интрижку с преподом, но и этого оказалось мало.              Вереницей сменялись люди.              Лица.              Гениталии.              Один лишь верный друг, мое наказание, лекарь, спутник, моя вина — Рувим — прошел со мной рука об руку через ад. Он знает все мои секреты, весь мой стыд и каждый шрам. Рувиму приходится зализывать мои раны по сей день. Он постоянно рядом. Единственный незаменимый человек на грешной игральной доске под названием жизнь.              Оператор. Сколько я себя помню, Рувим и камера неразлучны.              Да, теперь он еще и оператор фильмов для таких же отбросов, как и я.              Раньше Рувим умел мечтать. Его волшебный талант толкал прямиком к небесам, но я стал его грузом. Вечно тяну вниз… Как несправедливо. Только Рувим не дает мне пробить очередное дно. Он хотел снимать настоящее кино, он мог даже стать режиссером, а вместо этого снимает порно, в котором меня имеют в разных позах и во все возможные отверстия. Долго и мучительно.              Мне слышится треск стекла.              Рувим заносит мою пьяную тушу в квартиру. Она сейчас очень даже похожа на свеженький труп, несмело приветствующий свою смерть. Водка дала нужный эффект. Рувим безнадежно бережен, а я просто безнадежен. Я чувствую это, хоть и пребываю в отключке — мой туманный рассудок путешествует по иным мирам, пока мое бренное тело находится здесь.              Мы с Рувимом живем вместе. Я не имею ни единого понятия, почему и как это вышло. У нас странные отношения. И если Рувим исчезнет из моей жизни, я почувствую себя инвалидом. Да я и стану инвалидом!              Исчезнут конечности.              Кости.              Бесчувственное сердце.              Сквозь дрему я чувствую, как он укладывает меня на разложенный диван, раздевает. Обтирает теплым и влажным полотенцем от смеси телесных жидкостей, застывших на моей коже. Я смутно слышу его слова:              — Исаия, ты действительно умеешь только разрушать… — теплая ладонь еле заметно гладит мое лицо. — В первую очередь ты разрушаешь самого себя. А что касается любви…она совсем не прекрасна. Мне ли не знать… Она жестокая, безразличная тварь. Неужели ты не понимаешь, что я чувствую, Исаия… — горячее дыхание опаляет лоб. Бледный поцелуй порицает бесконечной горечью.              Иллюзия?              Морфей, за что ты так со мной?              Остаток ночи я заключен в объятия. Рувим согревает меня, продрогшего в бесконечных скитаниях по холодному дну. Нескончаемая пустота и теплые руки вокруг — и так до самого утра.              Я просыпаюсь и вижу перед собой лицо Рувима. Он выглядит так невинно, когда спит: черные густые ресницы вздрагивают, уцепившись за веки закрытых глаз, алые губы, будто подкрашенные помадой, расслаблены, светлая кожа такая ровная, а темные волнистые волосы растрепаны и разбросаны по подушке. Они достаточно отросли за последний месяц. Рувим тихонько сопит. Я продолжаю рассматривать его лицо и неожиданно натыкаюсь на синюю бездну — немигающий взгляд, устремленный на меня.              — Выспался? — голос Рувима успокаивает.              — Да. Спасибо тебе, — благодарю я, дыша на него перегаром.              — Забей, — безразличный ответ немного задевает, но я стараюсь не зацикливаться.              — Хорошо, — говорю, поднимаясь с дивана, и иду в ванную.              — Отдохни на этой неделе, — бросает вслед Рувим.              Неделя. Семь дней. Ровно столько мне выделено на отдых перед следующими съемками. Для восстановления плоти это хорошо, а вот для души… Моя потаскуха-душа с этим не согласна и завоет уже сегодняшним вечером. Сатириазис начнет орать мне в ухо о том, что пора бы с кем-нибудь слиться в грязном и быстром половом акте, от которого в конце концов, только затошнит. Кратковременное наслаждение принесет лишь продолжительную боль. Я это прекрасно знаю. Знаю, но бессилен перед властью своего порока. Рувим — мой ангел-хранитель будет рядом все эти долгие семь дней. Он будет оберегать мою хрупкую мясную оболочку — тушить мою похоть своей заботой.              Вина.              Я чувствую ее каждый раз, когда мои сучьи глаза сталкиваются с его синими. Они глубже самого моря, глубже моего падения на дно. Они мои палачи, судьи и каратели. Их синий цвет обнажает мое нутро. Выуживает на свет все уродство заблудшей души.              Снова треск стекла…              Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.              Сегодня последний день моего воздержания, моего побега чуть выше на поверхность из распутного месива трясины — я увязаю все глубже изо дня в день. Иронично. Уничтожаю себя сам. На протяжении всей недели я пил и онанировал. Алкоголь и затертые до мозолей ладони — верные спутники моего нелепого поста, но вместо очищения я чувствую только похоть.              Пустота.              Чертова прореха в сердце!              Я не понимаю, почему Рувим до сих пор остается рядом. Может, он святой… Или он просто не смеет бросить покалеченное животное, пока оно не выздоровеет. Или не сдохнет. Не суть. Главное — он рядом, и я благодарен ему за это. Мой лекарь, мой агнец, мой молчаливый жнец.              Спаситель.              Жаль, что моя роль — роль Иуды, каждый раз предающего его веру.              Оползни собственной мерзости душат меня тяжелыми завалами сырой грязи. Надеюсь, ее пропитали мои слезы, а не сперма. Уповая на это, легче пережить позор.              Я сижу на разложенном диване, скрестив ноги, и пью пиво. Виски я уже осушил — остается шлифовать. Рувим тоже пьет. Удивительно. Обычно перед съемкой он никогда не притрагивается к алкоголю. Наверное, ему было тяжело со мной последние дни. Он выглядит таким умиротворенным и далеким — я протягиваю руку вперед. Рувим будто находится не в этой комнате, не на полу, рядом с диваном — где-то высоко-высоко. Он никогда не прикасался ко мне, к такому порочному и развратному, истекающему эякулятными соками и жаждущему секса. Я знаю, что Рувим гей, но все-таки он ни разу не воспользовался мной. Легко мог — я бы позволил, но Рувим не такой. Может, он не видит смысла спать с игрушкой для сношений, с которой забавлялись бессчетное количество раз? Или я недостаточно хорош для него? Кому на полном серьезе нужна такая шлюха, как я? Рувим чистый, я грязный.              Пыль и цветы.              Правда и ложь.              В нашем случае — блудник и праведник.              По телеку крутят мелодраму про любовь. Мысли невольно несут меня к ядру несбыточного. Я опять думаю о прекрасном — о том, чего никогда не получить. Даже если мне когда-нибудь удастся дотронуться неосязаемого, я все разрушу. Останется только прах. Такова моя натура. В этом весь я — олицетворение блуда.              Личина разврата.              Суть греха.              Я не выдерживаю и задаю вопрос то ли Рувиму, то ли повисшему молчанию:              — Рувим, ты знаешь, что такое любовь?              — В который раз ты о ней… — он смотрит на меня слегка захмелевшим взглядом. — Сука она. Сука! Беспощадная стерва, втаптывающая сердца в дерьмо! Черт, хватит! — выругивается Рувим и делает смачный глоток.              — Откуда знаешь? — не унимаюсь я.              — Прекрати, Исаия! Тебе этого знать не нужно!              — Ну, Рувим… — я надуваю губы. — Рувим, Рувим, Рувим, — не прекращая повторять его имя, подползаю ближе и продолжаю щебетать прямо в уши: то в одно, то в другое. — Скажи, скажи, скажи…              — Не балуйся, — он мягко ловит мои плечи, останавливая своеобразный маятник. — Вот умница! Лучше помолчи, — заглянув в бездонную синеву, я опешил. Эти взывающие к совести глаза, как всегда действуют отрезвляюще. Я ненадолго задумался и снова заговорил:              — А если серьезно? — мое лицо нависло над его до неприличия близко. — Скажи, — невинно хлопая ресницами, я продолжаю допрос. Придурок. Если бы я знал, к чему это приведет…              — Да твою ж мать! Серьезно? Ты пожалеешь об этом не меньше моего!              Рувим откидывает одну руку — бокал опускается на журнальный столик. Второй он давит на мою шею. Под напором я оседаю все ниже и ниже, до тех пор, пока наши губы не соприкасаются.              Влажный язык проворно внедряется в мой рот. Я чувствую горький вкус выпивки, он возвращает меня в реальность. Мне не хочется глушить неожиданный порыв, и я отвечаю — высовываю свой язык навстречу.              Сплетение.              Слияние.              Исступление.              Он целует меня так нежно, так плавно и одновременно жадно: кусает губы, облизывает, словно желает поглотить без остатка. Я плавлюсь, дымлюсь и безумно возбуждаюсь. Не хочу, чтобы Рувим останавливался. Никогда! Ни за что! Пусть этот поцелуй продолжается бесконечно, и я распадусь на крупицы в тягучих нитях нашей слюны. Так меня еще никогда не целовали…              Стекло покрылось сотней трещин.              Теперь уже Рувим склоняется надо мной, впечатывает меня в диван — у него между ног буйно расцветает эрекция. Я ощущаю его вес и свою слабость. Разум твердит мне оттолкнуть его, дабы не совершить самую страшную ошибку в жизни, но распутное тело не позволяет. Да и не только тело. Грудная клетка сжимается в болевых конвульсиях от осознания, что эта нега может прерваться.              Рувим медленно стягивает с меня футболку, затем все остальное. Он видел меня голым миллиарды раз, но сейчас все по-другому — я по-настоящему обнажен. Он с таким трепетом гладит мою кожу, словно я самое хрупкое творение на свете.              Хрусталь.              Фарфор.              Близкие отношения.              Я весь покрываюсь мурашками, а когда он скидывает свою одежду — меня бросает в жар. Я понимаю, что прежде не знал его таким — страстным, распаленным, неприкрытым. Рувим осыпает меня поцелуями, оставляя багряные следы по всему телу. Он оставляет метки, а может, рисует на мне утонченную картину. Выплескивает все, что таил внутри. Краска любви.              Наконец Рувим входит в меня — неторопливо, мягко, изящно. От этого проникновения веет искусством. Дальше — стоны наслаждения, чувственные толчки, нежные касания и сладко-соленые поцелуи. Мне никогда еще не было так хорошо, никогда я не чувствовал себя настолько живым, еще никто не был со мной настолько ласков. Когда Рувим заполнял меня — пробоина в сердце затягивалась.              Роскошь.              Непозволительная роскошь.               Невзирая на всю темноту внутри меня, Рувим подарил мне блаженное забвение. Он позволил мне дотронуться неосязаемого, но продлить это прикосновение навечно я не в силах. Я не могу испачкать своей грязью единственное светлое в жизни, как бы страстно этого ни желал. Мне хочется упасть перед Рувимом на колени и отчаянно молить о прощении за то, что я стал таким — порочным. Я навсегда запомню миг, когда он вытянул меня со дна и показал небо.              Рай.              Как жаль. Меня ждут в аду.              На пике самого честного оргазма, что мне доводилось испытывать, я отключаюсь. Неярко, сквозь темную пелену до меня доносятся его всхлипы и сбивчивые слова:              — Люблю… Люблю… Люблю… — отчаянно шепчет Рувим мне в шею и клеймит влажными следами горьких слез.                            Мое последнее расплывчатое воспоминание.              Или сон?                            И снова чужие руки скользят по моей коже. Рувим все также стоит по ту сторону объектива.              Стекло разлетается вдребезги.