Грешники

      Громко хлопнув дверью, я выбегаю из собственной квартиры. Внутри кипит ярость, заставляет плавиться остатки здравомыслия. Оголенный провод — вот кто я.              Разумный человек сейчас ко мне вряд ли приблизится. В ушах стоит звон. Отвратительный звук. Мерзкое дребезжание подпитывает токсин, пульсирующий в венах. Сердце дико колотится под ребрами, точно пойманная в силки птица.              Вижу, как над головой распахивается окно. Седьмой этаж. Показывается до тошноты знакомая фигура и опостылевшее лицо. Я со скрежетом сжимаю зубы.              — Ну и куда ты собрался, Саул? Ты все равно вернешься ко мне! — доносится сверху. Интонация до озноба насмешливая.              — Иди к черту, Давид! — ору я в ответ, поправляю наспех накинутую кожаную куртку и ускоряю шаг. Ботинки сердито топают по асфальту.              Мне срочно надо уйти за километры от дома. Скрыться из виду, затеряться в толпе — раствориться в воздухе. Хочу выпустить гнев. Нужно освободить место для пустоты, к которой я привык. С каких пор фрустрация стала для меня нормальным состоянием…              Когда я перестал мечтать? Да, я совсем перестал мечтать… Чувствую, как накатывает вторая волна ярости и перехожу на бег.              Фонари освещают серые улицы. Я шагаю по безлюдной мостовой и глубоко вдыхаю прохладный осенний воздух. Стараюсь привести в норму пульс — отбойный молоток стучащий в висках. Спонтанная эстафета не пошла мне на пользу.              Неоновая вывеска бара переливается ярким светом, манит потерянные души. Замечу: это работает! Моя считает лучшим решением для нас обоих спуститься по лестнице в подвал и предаться пороку. Залить боль и одиночество крепким алкоголем.              Я толкаю металлическую дверь, и мне открывается вся прелесть разврата. Заведение достаточно дрянное. То, что нужно! Прохожу мимо торчков, шлюх, обычных придурков и лобызающихся парочек. Чувствую лишь безразличие — ни осуждения, ни симпатии, никаких оценочных мнений. Чем я лучше? Все мое существо стремится к барной стойке, точнее к ее наполнению. Достигнув точки назначения, я плюхаюсь на высокий стул.              — Бармен! Двойной виски со льдом, пожалуйста! — перекрикивая фоновой шум, я делаю заказ.              Через пару минут передо мной возникает бокал. Я жадно прикладываюсь к нему. В мыслях снова всплывает последняя фраза Давида. Твою мать! Я сыт всем этим по горло!              Ненависть.              Другого определения этому приторному до горечи чувству нет! Оно сдавливает легкие и саднит гортань. Как я оказался в таком дерьме? Когда я попал в капкан? В какой момент мое право на свободу стало недосягаемым? Как и надежда на счастье… Страшно признавать, но меня настоящего видел только он. Тогда я еще его любил. Гадко… Хочется выстрелить себе в голову, предварительно перерезав ему глотку. Любовь… долбанная стерва! И нахрен я в нее верил? Вот же идиот!              Я посасываю уже третью порцию виски. Меня все никак не берет. Расслабление не наступает, мысли не приходят в порядок, ярость внутри не унимается. Продолжает бурлить, как лава в жерле вулкана. Даже потрепанный недавним скандалом, я привлекаю внимание. Небрежность придает мне шарма. Плавным движением убираю взъерошенные пряди за уши. Я рефлекторно тереблю кольцо в носу — нервное. Да, нервы у меня последнее время не в порядке… Делаю новый глоток и запрокидываю голову вверх. Карим глазам открывается прелестный вид на потертый потолок. Его поношенность напоминает мою расшатанную психику.              Спасибо, Давид.              Спасибо, Гнев.              Мимо пьяных силуэтов к бару пробирается какой-то чувак. Он ничего… Симпатичный. Я уверен: он направляется сюда не просто так. Скептически ухмыльнувшись, перебираю пальцами по толстому стеклу бокала. Бросаю беглый взгляд в сторону незваного гостя. Он тоже смотрит на меня. Настороженно. Прикидывает, есть ли у него шанс. Я расплываюсь в улыбке, больше похожей на хищный оскал. Конечно, она же притворная! Уловка срабатывает — мой проходной билет в забытье смелеет. Он подсаживается рядом и просит бармена: мне повторить, а ему налить джина. Я замечаю у него на руках кожаные браслеты и серебряные кольца. Миленько.              — Почему один? — спрашивает он, двигая бокал ближе ко мне.              — А что, чтобы выпить, всегда необходима компания? — игриво отвечаю я.              — С компанией веселее!              — Ты хочешь мне ее предложить? По правде говоря, мне даже имени его знать не хочется. Да я и не собираюсь спрашивать. Просто продолжу флиртовать. Мне необходимо отвести душу. Пусть и таким поганым способом. Дешевый одноразовый секс — волшебная палочка для одиноких. Волшебство, после которого дурно.              — А почему бы и нет! Ты очень красивый. Я раньше тебя здесь не видел, — его ладонь накрывает мою. Я чуть не отмахнулся от этого заезженного жеста, но стерпел.              — Ну хорошо. Попробуй переубедить меня. Я приму твое предложение, — я лукаво щурю раскосые глаза.              Смех становится почти искренним — дурман окутывает голову. Эпизодический спутник продолжает меня угощать. Вернее, спаивать, чтобы потом воспользоваться накаченным алкоголем телом. Телом, замерзшим во льдах апатии и отчаянно жаждущим тепла.              Мы так и не представились друг другу. Нет необходимости. Мы оба взрослые и понимаем, к чему все идет. Он изучает меня все нахальней — рассматривает пристально. Пытается уловить атмосферу, поймать невербальный жест. Говорящее послание, что даст разрешение переходить в горизонтальное положение. Его взгляд останавливается на моем запястье.              — Что означает татуировка у тебя на руке? — спрашивает он, облизывая губы.              — Ничего. Просто портак, — я заливаюсь новой порцией смеха, то ли от горечи, то ли от абсурда. Обидно. Моя жизнь точно такой же портак.              Каждую ночь я собственноручно распинаю себя. Моя никчемная плоть висит на деревянном кресте, прибитая длинными ржавыми гвоздями из сожалений. Я знатно облажался и жду, когда в меня ударит молния и обратит мою жизнь в пепел. Заставит истлеть мои кости, страдания и крест. Заставит исчезнуть из памяти Давида.              Боль. Ярость. Усталость. Я так больше не могу… Я его ненавижу.              Дрянные чувства смешались в разрушительный коктейль. Я выпиваю его с упоением и надеждой на освобождение. Поглощая очередную порцию мешанины с привкусом отчаяния — я играю в русскую рулетку. Мне неизвестно, какой глоток меня добьет.              — У тебя есть еще татуировки? — мой спутник вконец осмелел. Я прямо вижу, как ему не терпится уложить меня в койку. Честно. Я уже готов на быстрое сношение в засанном туалете. Фиолетово!              — Так интересно? — хитро улыбаюсь я.              — Да, очень!              — Могу показать.              Я дал зеленый свет. Процесс запущен. Я иду следом за одноразовым любовником, готовый втоптать себя в новое дерьмо. Сомнительный шанс забыть о старом. Как только грязная нужда будет удовлетворена — я не вспомню этого чувака. Его подгоняет возбуждение. Он явно торопится. Наверняка хочет побыстрее мне вставить… Не время думать о морали. Моя жизнь — шлак. Я не лучше. Я тоже умею делать больно. Так-то Давид. Измена? Не знаю. Давид предал меня куда раньше. Пусть и по-своему.              Око за око.              Болью на боль.              Мы пришли в мотель. Куда лучше сортира… но мне сейчас абсолютно все равно. В стандартном номере меня прижали к стенке и начали целовать. Я ощущаю, как чужой язык прорывается сквозь сомкнутые губы. Пьяное тело инстинктивно отвечает. Давно меня никто не целовал… И плевать, что это не желанный поцелуй любви, а похотливая пьяная ласка. Будь что будет! Я поплыву по течению, в которое толкают чужие руки.              Косуха летит на пол одновременно с бомбером моего «одноразового секса». Он продолжает меня раздевать и осыпать поцелуями. Я чувствую сбивчивое горячее дыхание на коже. Жар одновременно и коробит, и распаляет. Странное ощущение. Будто вскрываешь гнойник… Вначале неприятно, но потом приходит долгожданное облегчение. Я тоже тяжело дышу. Наш воздухообмен неровный и удушливый, отдает спиртным. Я рассеиваюсь в сплетении этаноловых паров, как тьма при всполохах огня. Да я сейчас и сам равен огню! Я готов спалить дотла любую помеху на своем пути. Мне хочется ворваться в собственную квартиру, залить там все бензином и поджечь к чертовой матери вместе с убогим интерьером и Давидом.              Я пытаюсь отстраниться от разгоряченного чувака, отдышаться, а он снова и снова притягивает меня к себе, шепчет в ухо:              — Ты такой красивый. Я так тебя хочу. Я больше не могу терпеть, — он облизывает увешанную маленькими металлическими колечками мочку. — Ну же, пошли быстрее в кровать, иначе я трахну тебя прямо у двери.              — Да стой же ты! — я опять отталкиваю его. — Дай мне хотя бы в душ сходить.              — Зачем? Ты так приятно пахнешь, — говорит он, сжимая мои ягодицы.              — Мне нужно освежиться. Подожди немного. Я быстро, — я выскальзываю из крепкого захвата и удаляюсь в ванную, а он смотрит мне вслед, как брошенный щенок.              С плеч стекают прозрачные капли воды, те, что не зацепило махровое полотенце — я вытерся наспех. В заплывшем отражении мое лицо: бледное, пьяное и изможденное. Под стать владельцу. Я провожу ладонью по запотевшему зеркалу. Мои очертания становятся четкими. Я всматриваюсь в них, пытаясь найти в раскосых глазах хоть каплю совести. Ее нет! На самом деле она уже давно мне ни к чему. Когда у режиссера Жизни был кастинг на роль протагониста — я провалился. Вылетел первым, будто самый хилый птенец из гнезда.              — Как я так низко пал? — тихо произношу напоследок своему отражению и выхожу из ванной.              Чувак терпеливо ждет: не уснул, не отключился от усталости и хмеля. Он нервно дергает ногой, следит за дверью, из-за которой появляюсь я в одном полотенце. Мои гениталии не долго скрывала махровая ткань. Я небрежно отбрасываю полотенце куда-то в угол. Вот он я, во всей красе — голый и обреченный.              Чувак сглатывает слюну, челюсть невольно опускается. Я решительно иду в чужие объятия, опускаюсь к нему на колени — седлаю анонимного любовника. В мой зад упирается возбужденный член. Я трусь промежностью о каменный стояк, стягиваю футболку с того, у кого так и не удосужился узнать имени. Ерзая подо мной, чувак судорожно стаскивает с себя джинсы.              Его руки блуждают по моему голому телу в поисках чувствительных мест. Я слегка подрагиваю от настойчивых прикосновений. Стараюсь расслабиться, отпустить все, что меня тяготит. Всю горечь, ярость, отчаяние. Я пытаюсь забыться. Потерять ощущение реальности. Вот чувак уже скидывает меня с коленей и вдавливает в кровать своим весом. Ловким движением заводит мои руки за спину, быстрым толчком входит внутрь. Даже не удосужился предварительно растянуть… Хорошо, что я заранее сделал это сам, когда принимал душ.              Сначала боль, затем отдаленное подобие физического наслаждения и долгожданная пустота. Пока он отчаянно долбится в меня — растворяюсь в пространстве. Становлюсь никем, ничем. Перестаю ощущать свое тело, забываю любую человеческую эмоцию. Хочу расщепиться в пыль!              Сразу после того, как чувак заснул, я покидаю второсортный номер мотеля. Закрывая за собой дверь, я забываю и о нем. Сердце не чувствует ничего. Нет ни удовлетворения, ни тошноты — только долгожданное опустошение. Я бреду по ночной улице. Каждый шаг сокращает расстояние до квартиры, из которой я сбежал. Воздух затхлый, мысли затхлые. Душа — сплошная затхлая субстанция, вымоченная потоками соленых слез.              Четыре часа ночи. Светать еще не начало. Мне только на руку! Словно призрак, я медленно волочу ноги. Неохотно приближаюсь к месту, где меня ждет он. Давид, почему бы тебе просто не сдохнуть? Ну, или мне…              Ненависть.              Никогда не думал, что буду испытывать это болезненно острое чувство. Но я стал для него сосудом — внутри гнев, ярость и отвращение. Печально. Жизнь — отвратительное мероприятие. Постоянно чувствуешь себя лишним, как мертвец на своих же похоронах, неискренне оплакиваемый присутствующими. Во мне заключен целый мир… ненужный и никем непонятый. Людям не хочется утирать чужие слезы. Быть их причиной — честь. А вот оказаться отваром успокоительных трав не желает никто. Одиночество дыроколом пробивает грудь. Нет ни одного человека, кому бы я мог написать, позвонить или пожаловаться. Никого, кто может разделить со мной эту муку.              Здравствуй, вселенское сиротство!              Я проворачиваю ключ в замочной скважине. Как кстати я забыл его вытащить из кармана куртки, а то сейчас бы сидел под дверью собственной квартиры. Хотя даже не знаю, что лучше… Я тихо вхожу. Не включая свет, крадусь в гостиную — вместо пустой комнаты меня встречает он.              Давид сидит на диване с увесистой библией в руках. На диване, который должен был обратиться моей колыбелью. Он осушил бутылку виски. Выбор спиртного у нас на сегодняшний вечер был одинаков. Крайне бесит! Я хочу провалится сквозь землю. Мечтаю, чтобы сию секунду меня похитили инопланетяне — пусть даже для опытов. Все приятнее, чем встречаться с Давидом лицом к лицу.              Раздражение.              Оно возникает откуда-то из кистей рук. Дрожь начинает пульсировать из сплетений вен над ладонями. Этот чертов тремор — предвестник беды. Лучше бы я вовремя вскрылся, чем просто себя резал, стараясь заглушить физической болью душевные стоны.... Мелкие полоски светлых шрамов навсегда со мной, вместе с портаком на запястье.              — Я же говорил, где бы ты не прятался, Саул, все равно вернешься сюда. Тебе не сбежать из своей клетки, — произносит Давид поплывшим голосом и откладывает библию на журнальный столик. В комнате, освещенной лишь светом луны, сказанное звучит жутко.              — А ты, я смотрю, решил в религию податься. Хочешь пойти по стопам матери? — я пытаюсь то ли отшутится, то ли перевести тему. Мне нужно под шумок свалить в спальню и запереться там.              — Подойди ко мне! — Давид повышает голос. Моя злоба растет.              — Отвали, Давид! Ты же знаешь, что я тебя ненавижу! Ненавижу твою гребанную рожу! Сука! Иди на хер! — я срываюсь с места и несусь к заветной двери, но грубые руки меня останавливают.              — Куда опять собрался? — Давид тащит меня к дивану, я пытаюсь высвободится — тщетно. Тело ослабело.              — Отпусти, тварь! Ненавижу! Я ненавижу тебя! Сука! Я хочу проломить твой проклятый череп, сделать из твоей долбанной морды месиво! Сдохни! Сдохни уже, наконец! Ненавижу! — барахтаясь, ору я.              Давид швыряет меня на диван. Садится сверху, прижимает мои конечности к засаленной поверхности. Диван напоминает нашу совместную жизнь — ненужный, потасканный, выгоревший. Вот как проходит любовь… Я отбрыкиваюсь. Из меня буквально сочится яд, а этому ублюдку все равно.              — Ты мой, Саул! Что бы ты не делал, как бы ты не пытался, удавка на твоей шее будет только затягиваться! — его рука скользит у меня под одеждой, грубо сжимает горячую кожу.              — Отпусти меня, мразь! — я плюю в его осточертевшее лицо, когда-то любимое мной. — Я убью тебя! Не провоцируй меня, урод! — мои крики уже больше похожи на вой.              Внутри все бурлит. Я свирепею, злость рвется наружу из глубины сердца. Так начинается охота у животных. Инстинкт! Он невольно движет скелетом, сухожилиями, плотью и разумом. Тошнота поднимается из желудка наверх, замирает в области гланд. Давид копается с ширинкой моих штанов, а я бью его освободившейся рукой, но это не помогает. Он тоже озверел.              — Я не хочу! Последний раз говорю, остановись! — злобно рычу я. Давид, игнорируя мои слова, кусает за шею.              Больно. Гадко. Мерзко.              Следом наступает аффект.              Я дотягиваюсь до кожаной библии с золотым литьем, заботливо подаренной Давиду любящей религиозной матерью в день, когда она приняла нас, как пару божьих тварей. Я нащупываю твердый переплет и цепляюсь дрожащими пальцами за угол священного писания. Библия оказалась очень тяжелой. Я с огромным трудом поднимаю ее одной рукой, которая до недавнего момента была такой слабой — сейчас мной руководит гнев.              Ярость.              Она алой пеленой застилает глаза.              Я жажду крови.              Капли крови.              Струйки крови.              Кровавый дождь. Водопад.              Реки крови. Моря крови. Океан.              Я заношу тяжелую книгу над головой Давида. Он занят моим телом и не замечает рискового маневра. Металлический корешок с силой опускается на затылок. Давид оседает от резкого удара, отшатывается от меня, недоумевает. Я в это время отталкиваю его тушу ногами. Давид отлетает на пол. Теперь на нем верхом сижу я. Поднимаю библию для второго удара. От злости сводит скулы, а сердце безбожно колотится.              Таинство христианства снова приближается к лицу Давида. Гулкий стук оглушает, разносится по предрассветному пространству комнаты. У Давида закатываются глаза, алая полоса струится по лицу. Он теряет сознание, а я не унимаюсь.       Новый удар.       Еще один.       Еще и еще. Слышу хруст костей, вижу, как меняются опостылевшие мне черты. Я виртуозно орудую библией, снова и снова прикладываю ей уже по бессознательной голове. Кровь повсюду — того мне и хотелось. Свежая лужица растекается все пуще, достигает коленей. Я все-таки убил Давида… Проломил проклятый череп и сделал из его лица месиво. Я выполнил обещание.              Я столько раз представлял, как делаю это, но никогда не думал, что будет так легко. Бездыханное тело Давида лежит на полу. Ярость утихла, из глаз покатились слезы. Нет. Не слезы печали или отчаянья. Слезы облегчения, равно такие же, какие бывают после прекращения длительной пытки. Надеюсь, мы не повстречаемся вновь в аду. Я стал его смертью, а он был моим воздаянием. Может, за грехи прошлых жизней, а может просто за опрометчивое желание любви. В итоге я пробил голову бывшему возлюбленному и изувечил его до неузнаваемости.              Око за око.              На боль болью.              Точно так же, и он изрешетил мою душу.              Я убил человека библией… Человека, раньше значившего для меня все. Человека, о чьей нежности я молил и таял в замке его когда-то ласковых рук. Вот она, безобразная личина любви. Вот на что способно изуродованное шрамами сердце.              Мне необходимо избавиться от свежего трупа. Я уже начинаю думать, чем выбить его зубы, как расчленить на кусочки и предать каждый из них огню. Но это потом.              Я отключаюсь с пьяной и блаженной улыбкой на лице. Наконец-то я свободен.