День, стоивший всего

5 июня 2013 Когда ей плохо, она начинает рассказывать маленькому Арктуру сказки и легенды. Это повелось еще с беременности, когда малыш начинал активно пинаться своими ножками, вызывая дискомфорт, стоило Гермионе начать что-то рассказывать, как тот сразу затихал. Ей проще было запереть все в себе. Оставить год назад все в стенах холодного Мэнора и переехать в не менее холодную Норвегию. Тогда Гермиона ничего не хотела, кроме спокойствия. Ради малыша, напоминала она себе каждый час. Все, что она делает, это ради малыша. И плевать, что боль периодически разрывает ее изнутри. Плевать, пока она может касаться своего сына и вдыхать мягкий аромат с его макушки. Тот, кто говорил, что время лечит все раны, лгал. Это ересь. Чушь. Ерунда. Так не происходит. Уж Гермиона это знает. Проходила множество раз за свою жизнь. Время лишь помогает, учит переносить эти удары судьбы, а потом показывает, как жить с такими ранами. Правда вот в ее случае они открытые и горят как от порезов ножом. Малфой не оставлял на ней шрамов и следов. Нет. Ее тело после него безупречное, все следы и шрамы оставлены до него. Но он нанес куда большее разрушение. Прямиком в ее душе, что теперь заполнила чернота. Густая и вязкая. Гермиона опускает взгляд вниз, туда где ее почти шестимесячный сын, прижимаясь своими пухлыми губками к соску, пьет грудное молоко с легким причмокиванием. Девушка проводит свободной рукой по мягким белесым волосам, что уже заметно отросли и начали немного завиваться. Она родила его в Рождество. В окнах клиники можно было лицезреть Северное Сияние, что цветными полосками проходило по городу. Норвегия… Здесь, Арктур, названный в честь звезды в созвездии Волопаса, что тогда находилось прямо напротив палаты, совершенно не отличался от остальных со своими белыми, как снег, волосами. Гермиона всегда в тайне любила Норвегию. Ее природу, Фьорды, что здесь почти на каждом шагу. Девушка приобрела небольшой домик в деревушке на две комнаты в десяти минутах от столицы. Она сразу влюбилась в лаконичный домик. Красный снаружи и белый с темными полами внутри. Девушка выплывает из нахлынувших на нее воспоминаний, когда Аркти с причмокиванием отлепляется от ее груди. Он уже почти спит. Маленькие глаза, что цветом пошли в его отца, плотно закрыты, но зрачки все еще бегают под веками вызывая подрыгивания. Гермиона ласково улыбается. Проводит рукой по детской головке и нагибается, оставляя поцелуй на мягкой щечке. Она поправляет теплый свитер в ромбиках и встает с ребенком на руках. Пройдя в спальню, Гермиона кладет малыша в детскую деревянную кроватку и накрывает пледом с динозавриками. — Я люблю тебя, мой мальчик, — шепчет она, улыбаясь. Она не останавливает себя, когда слезы начинают капать на детскую кроватку. Оседает рядом, прикладываясь головой о палки, что не дают малышу из нее выпасть. Как же она хочет, чтобы он был рядом. Как же она хочет, чтобы Драко был с ним. С ними. Здесь. Как же она хочет утонуть в его объятиях. Прижать к себе и больше никогда не отпускать. Как ей хочется поделиться с ним этим. Рассказать, какой у них замечательный сын. И плевать, что у него есть еще один. Плевать на все и вся, кроме Аркти. Маленького малыша, что словно ангел пришел к ней на Землю, или как ее соседка Хельга любила говорить: «Он словно Снежный Песец, наконец нашедший свой путь в Вальхаллу». Она думала, что сбежав станет лучше. С ним. В другой стране. Один на один с собой и жизнью, что текла в ней. Не получалось. Не получилось. Часто лежа в кровати, когда Аркти уже крепко спал, она пыталась понять, почему все пошло не так, и почему она не справилась, где все изменилось, когда. Тысячи почему… В другие ночи, Гермиона мечтала о нем, разрывая в очередной раз себя, потому что от воспоминаний о нем слишком больно. Представляла миллионы сценариев в своей голове, пока комната не наполнялась детским плачем, и она вновь не становилась мамой. Она мечтала об этом. Слишком много. Слишком часто. В третий раз, она наконец смогла. Арктур родился абсолютно здоровым малышом, пятьдесят два сантиметра, три с половиной килограмма и двадцать грамм. Роды прошли почти без осложнений и всего за семь часов. В третий раз ей повезло. — Я скучаю, — произносит Гермиона в пустоту, когда слез уже не остается. Вытирает руками щеки от соленых дорожек и прикусывает дрожащие губы. — Я так безумно по тебе скучаю. Каждый день. Каждую минуту. Когда смотрю на него. В его глаза, что так похожи на твои. Я скучаю по тебе, Драко, — девушка смотрит в окно, что располагается за кроватью. Солнце идет к закату, почти скрываясь за одной из гор. Значит, сейчас около восьми вечера. — Я скучаю по тебе, — тише продолжает она, — потому что все еще люблю. Она поднимается с пола и пытается привести себя в порядок. Хельга должна скоро прийти к ней на ужин. Гермиона умывается прохладной водой, но следы слез и красных глаз просто так не смоешь. Она похудела. Не сильно, но заметно. Наверное, если бы не Хельга с ее приготовленной пищей, Гермиона похудела бы еще сильнее. Гермиона не знает, что происходит в Британии. Не спрашивает об этом Гарри в тех письмах, что посылает раз в месяц. Гермиона не знает, что Драко женился на Астории, но догадывается. Но она и не думает, что тот давно вдовец, потому что Астория умерла в Рождество вместе с нерождённым ребенком. Мальчиком. Гермиона не знает и того, что у Малфоев может быть лишь один мальчик в роду, и остальные дети также должны быть от матери первого наследника. Больше ни других наследников, ни незаконнорожденных детей. И уж тем более никто не знает о старом правиле семьи Малфоев, которое забылось еще при королеве Елизавете Первой: зачать наследника возможно только в браке. Девушка ворошится и стучит пустыми кружками на кухне, когда ее отвлекают три методичных стука во входную дверь. Она оставляет упаковку с чаем, которую только начала открывать, и идет к двери с легкой улыбкой. — Ты рано, Хельга, — радостно произносит Гермиона, не смотря в проход, а сразу становясь в сторону, чтобы подруга спокойно заходила. Никто не проходит, и что-то в этом напрягает ее. И тогда Гермиона смотрит. Смотрит, но не видит. Не видит ничего кроме серых глаз, и легкой улыбки на таких знакомых губах. — Я нашел тебя, — говорит он на выдохе. Его голос пропитан такой нежностью, что Гермиона прикрывает рот от шока и чуть не сорвавшегося крика. И падает. Падает. Падает… Видимо, это чертово пятое июня ее личный день Ада. Потому что больно. Очень. Чертовски. Руки скользят по стене, а глаза заволакивает тьмой. Она окутывает и Гермиона сдается, не слыша, как кто-то зовет ее по имени. Прямо в объятия, что обхватывают ее тело. Ей тепло. Очень. Даже жарко. Ее качает. Она горит, но она давно не чувствовала себя настолько легко. Может нужно было отдаться тьме раньше? Почему она не забрала ее тогда? А она сладкая… Родная.