Koi geba

      Четверг пролетел незаметно, впрочем, как и пятница. Харучиё уже был готов признать, что только дни встречи с Мучо-сенсеем тянулись медленно, как патока. Как будто время игралось с Санзу, заставляя прочувствовать каждое мгновение.       В субботу он едва не проспал, но успел на нужный поезд метро, который должен был его довезти в район, где жил учитель. Место это было для зажиточных людей, вместо многоэтажек там стояли частные дома. И жить там было достаточно дорого.       Как минимум, для обыкновенного учителя это было бы очень накладно. Возможно, у него водились большие деньги, а школа была как отдушина? Кто знает.       Будь у Харучиё столько денег, он бы ни за что не пошёл работать в школу. Всё же, это была очень нервная и напряжённая работа, дети, несмотря на свой возраст, легко могли выбесить любого человека, даже самого спокойного.       А Мучо-сенсей, хоть и выглядел так, будто познал дзен и закинулся всеми успокоительными мира, всё равно срывался.       Да, Санзу снова вспоминал тот момент с придушиванием. Что в этот раз взбредёт в голову Мучо-сенсею, оказавшемуся на собственной территории? Харучиё лишь оставалось надеяться на то, что он не станет неопознанным телом, найденным в вырытой могиле где-нибудь в ближайшем лесу.       Всё же, в школе ведь должны проверять тех, кого принимают на работу, верно? Оценивать их психическое состояние и всё такое…       Без трёх минут полдень Санзу постучался в тёмную деревянную входную дверь. Она была такой мощной, что складывалось впечатление, что за ней вполне мог бы скрываться банковский сейф.       Внутри дома что-то зашуршало, а потом раздались тяжёлые шаги. Затем дверь открылась — медленно, будто давая Санзу время, чтобы сбежать. Но он оставался на месте. — А, это ты, — вместо приветствия выдохнул Мучо-сенсей. Оглядев улицу, он кивнул, отходя от двери. — Проходи, снимай обувь. Полы тёплые, если что.       Едва за Санзу закрылась дверь, как он заметил, что дом выглядит… очень по-европейски. От японского колорита оставались лишь копии старых гравюр, висящие на стенах, да кое-где стоящие диффузоры с деревянными палочками, перемежавшиеся с крошечными фигурками Будды. — Ты случайно поесть не хочешь? — обыденным тоном спросил Мучо-сенсей, проходя мимо залипшего на интерьер Санзу. Тот, мотнув головой, стянул с себя обувь и прошёл внутрь. — Я не успел позавтракать, если честно. Чуть не проспал, — признался Харучиё, опуская рюкзак на пол возле вешалки.       Мучо-сенсей кивнул и исчез в недрах дома. — Тогда поедим, потом будем заниматься. У тебя нет аллергии на яичный белок?       Санзу хмыкнул. Что за странный вопрос? — Нет, аллергии нет. — Прекрасно. Значит, будет омлет.       Харучиё пошёл на голос, проходя мимо закрытых дверей. Наконец, он набрёл на кухню — весьма просторную и светлую. Там же уже готовил Мучо-сенсей, занимавший собой, казалось, всё и без того огромное пространство. — У вас такой большой дом, сенсей… Не думал, что учителя столько зарабатывают, — заметил Харучиё, а потом спохватился. — То есть, эм… Я не это имел в виду…       Мучо усмехнулся, помешивая яичную смесь. — Ты прав, учителя столько не зарабатывают. Это дом моих родителей, они оставили его мне в наследство. От них также осталось неплохое состояние, но дело не в этом. Помимо школы я работаю ещё в одном месте. Помой, кстати, руки.       Санзу послушно помыл руки с мылом и тщательно вытер их, а затем присел за стол, наблюдая за тем, что делает мужчина. — Две работы — это ведь сложно, наверное. Разве нет? — продолжил он докучать Мучо расспросами. — Да, иногда это утомляет. Но, поверь мне, работа в школе куда более сильно утомляет, чем вторая. Но я решил, что нужно заняться чем-нибудь интересным, потому и устроился в школу. Постараюсь воспитывать юные поколения так, чтобы они знали второй язык и не боялись на нём разговаривать.       Мучо, тем временем, вылил яичную смесь на сковороду, распределяя её по дну и следя за огнем. — Благородная цель, — неловко заметил Харучиё, вытаскивая из специального стаканчика салфетку и начиная её теребить. От странной атмосферы, повисшей в воздухе, ему хотелось отвлечься хоть на что-нибудь. — Я слишком часто общался с японцами, которые попросту боялись разговаривать на английском. Из-за акцента или мыслей, что они плохо знают язык. Решил, что так дело не пойдёт. В конце концов, коммуникация никогда не была лишней. Иначе люди просто прекратят разговаривать друг с другом, боясь осуждения из-за глупых предрассудков.       Накрыв сковороду крышкой и уменьшив огонь под ней, Мучо-сенсей повернулся к Харучиё, опираясь бедром на столешницу. Вид у него был непринужденный. — Вот ты, к примеру, по-любому ведь общаешься в интернете?       Санзу кивнул. — И, скорее всего, иногда даже общаешься с теми, кто не знает японского языка. Тогда ты пытаешься с ними объясниться на английском. Успешно? Или не очень?       Харучиё смял салфетку, подбирая слова. — Ну, в твиттере меня вроде бы понимают. Переводчиком иногда пользоваться неудобно, тем более, что переводит он не всегда верно, так что мысль я стараюсь донести теми словами, которые знаю.       Мучо усмехнулся. — Вот видишь. По большей части в жизни не нужно знать язык досконально, чтобы на нём общаться. Но у тебя цель другая, для экзамена твои знания должны быть намного глубже, чем даже школьная программа.       Достав тарелки, он разложил по ним омлет и поставил одну порцию перед Харучиё. Палочки он положил перед ним буквально через секунду.       На огромной тарелке был такой же огромный омлет. И хоть он и выглядел превосходно, да ещё и аппетитно пах, Санзу замялся. — Слишком много для меня, сенсей. Я столько не съем.       Мучо посмотрел на него холодно, чуть сдвинув брови к переносице. — Ешь. Завтрак — это самый важный приём пищи за день. В нашем случае, правда, это уже обед, но всё же. Тем более, тебе нужна энергия, чтобы мозг работал. Так что ешь.       Вздохнув, Харучиё взял палочки и, пожелав учителю приятного аппетита, принялся за еду.       Омлет оказался действительно очень вкусным, так что Санзу даже не заметил, как всё съел. Только затем не привыкший к такому желудок дал о себе знать тяжестью.       Мучо-сенсей, посмотрев на его страдания, хмыкнул себе под нос, явно едва сдерживая смех.       Харучиё не показал виду, но на самом деле немного обиделся. Разве это так смешно? — Не смотри на меня так, — вздохнул Мучо, но в его глазах видны были отголоски веселья. — Ты такой тощий, того и гляди ветром унесёт. Так что лучше бы тебе хорошо питаться. Ты всё ещё растущий организм, тебе нужно побольше есть.       Санзу смутился. — Ничего подобного, я не тощий, я обычный.       Мучо-сенсей хмыкнул, но ничего не сказал.       Да, наверное, по сравнению с ним — рослым и широким — Харучиё действительно казался маленьким и тощим. Но он всегда таким был, так что вряд ли что-то изменится в ближайшее время.       Они перебрались в зал, и Харучиё запрягли делать тесты облегчённого уровня. Было всё равно тяжело, но Мучо-сенсей не давал послаблений, лишь объясняя то, что Санзу мог не понять.       И почему-то его объяснения были куда понятнее, чем у прошлого преподавателя. И он даже не пытался повышать голос, если до Харучиё слишком долго доходило. Наоборот, он раскладывал всё по полочкам, а его голос был ровным и спокойным.       Лишь взгляд был чуть более заинтересованным. Он рассматривал Харучиё, разглядывал его, присматривался к лицу, к непослушным отросшим волосам.       Такое внимание смущало, Санзу всё время хотелось прикрыть лицо рукой, а то и натянуть на лицо маску, чтобы внимание со стороны учителя ослабло.       К вечеру они оба устали и последние пять минут сидели молча, глядя в потолок. Мозг, натруженный за день, ныл и просил немного покоя.       Наконец, молчание прервал Мучо-сенсей. Он кивнул на лицо Харучиё и спросил: — Откуда у тебя эти шрамы?       Санзу нахмурился и отвернул голову, глядя в угол комнаты. Снова повисло напряжённое молчание.       Со вздохом Мучо сказал: — Если ты не хочешь, то можешь не говорить мне. Я всё понимаю.       Но Харучиё выдохнул: — Мне было семь. Мы… играли в доме моего друга из школы. Ему подарили тогда новую игрушку, самолётик. Очень красивый, очень детальный. Он бегал с ним туда-сюда.       Харучиё говорил медленно и чётко, глаза его застыли, глядя в никуда. — Взрослые отошли на час или около того. И тот мой друг отвлёкся на что-то другое. И тогда с его самолётиком начала играть моя младшая сестра Сенджу. Она оступилась и уронила игрушку. Конечно, та разбилась.       Харучиё повернул голову к Мучо-сенсею, и тот едва не вздрогнул. Взгляд у Санзу был пустым, будто он заново переживал те события, но при этом пытался от них отстраниться. — Она свалила вину на меня. Она всегда так делала. Она никогда не получала наказаний, за неё все тумаки всегда получал я. И вот, мой друг, разозленный, нашёл меня и повалил на землю. Он был очень зол. Очень.       Мучо ожидал хотя бы слёз, но их не было. Лицо Харучиё не выражало ничего. Ни боли, ни страдания. Полная пустота и отчуждённость. — Он был тогда очень сильным, занимался борьбой или чем-то подобным. Он порвал мне рот своими пальцами. Это было чертовски больно. Но он не останавливался. Сенджу плакала, но не могла его остановить.       Санзу тяжело вздохнул, а затем усмехнулся. — Когда мой второй друг оттащил его, я засмеялся. Мне было очень больно, но я смеялся сквозь слёзы. Смотрел на свою сестру, весь в крови, и смеялся. Не знаю, что тогда на меня нашло… В общем, мы потом перестали общаться. Они не навещали меня в больнице. А потом вообще переехали и сменили школу.       Мучо-сенсей вдруг мягко сжал плечо Санзу, а затем притянул к себе. Харучиё вжался лицом в его плечо — такое же крепкое и надёжное, как и сам учитель. — Это ужасно, Санзу. Прошлое не изменить, но ты всегда можешь поплакать, чтобы тебе стало легче.       Голос Харучиё звучал сдавленно, с надрывом. — Брат всегда говорил, что мужчины не должны плакать. — Значит, он неправ. Любой человек имеет право плакать тогда, когда ему больно и обидно.       И Харучиё заплакал.       Он вымочил футболку Мучо своими слезами, он хныкал и пытался скрыть эти жалкие звуки, но из-за этого становилось только хуже. Его трясло так сильно, что это было похоже на приступ.       Но вскоре всё закончилось. Харучиё, шмыгнув носом, отстранился, стараясь не смотреть на учителя. Глаза его были ещё мокрыми и покрасневшими. — Спасибо, Мучо-сенсей. Мне пора идти.       Он собрал свои вещи и ушёл в коридор, чтобы надеть ботинки и куртку.       Мучо-сенсей, с мокрыми пятнами на футболке, оперся плечом о стену, глядя на него. — Задание я тебе дал. Учи таблицу, буду спрашивать. — Конечно, сенсей. Спасибо за занятие. До встречи.       Мучо вдруг одним движением оказался рядом, сжав руку Харучиё. — Если у тебя в семье какие-то проблемы, ты всегда можешь рассказать мне об этом, хорошо?       Глаза Санзу сверкнули холодом. — Не думаю, что вы можете хоть чем-то помочь, сенсей. До свидания.       И он ушёл.       Мучо тяжело вздохнул, закрывая дверь на замок. В доме тут же повисла тишина. Она казалась такой плотной, что её можно было резать ножом.       Мучо ненавидел тишину и одиночество. Поэтому он включил плейлист на телефоне через колонки и пошёл на кухню, чтобы приготовить ужин.       В голове его всё крутились мысли о том, что же ему делать с Санзу. Этот ребёнок выглядел таким травмированным, что его хотелось за руку отвести к психиатру.       И этот холодный ответ в конце… Он привык, что никто не хочет ему помогать. Привык к безразличию взрослых, к тому, что на любые его дерзкие слова ему прилетит подзатыльник или что похуже.       Мучо ненавидел насилие. Особенно — в сторону тех, кто был слабее. Кто никак не мог дать сдачи.       Ему ужасно сильно хотелось хоть чем-то помочь Санзу, но пока что его руки были связаны. Возможно, чуть позже он сможет сделать гораздо больше, чем сейчас.       Возможно, он сможет помочь этому подростку снова улыбаться, не боясь других людей. Делать то, что он захочет, и говорить то, что он хочет.       Но это будет совсем не скоро.       Харучиё несся по улице, буквально убегая от дома, где жил Мучо-сенсей. Он вовсе не опаздывал на метро, время было совсем не позднее, но ему хотелось поскорее скрыться. Как будто он совершил преступление.       Он всё ещё ощущал вокруг себя тепло тела мужчины, запах его кожи. Мучо пах немного потом, чем-то крепким и — внезапно — сандалом. Возможно, это был парфюм.       Харучиё было стыдно за свои слёзы. Ему хотелось исчезнуть, перестать существовать, чтобы не было так стыдно. Ему хотелось, чтобы этого никогда не происходило.       В метро он засунул наушники в уши и включил музыку погромче, чтобы заглушить свои мысли. Но они всё равно ютились в его воспалённом мозге, не желая оставить его в покое.       Ему хотелось сделать что-то из ряда вон выходящее. Что-то, что взбодрило бы его.       Ему хотелось купить лезвие и располосовать себе запястья, истекая кровью прямо на дорогу. Чтобы все вокруг заметили. Чтобы видели его — и не переставали о нём говорить.       По дороге домой он без раздумий зашёл в магазин и направился в сторону отдела с бритвами, но что-то вдруг привлекло его внимание.       Небольшой бутылек с краской для волос. Судя по упаковке, это была розовая краска. Таких бутылочек было совсем мало, но зато они были всех цветов радуги. И стоили совсем недорого.       Розовая краска манила к себе. Взять её, купить, оплатить покупку…       Санзу нашёл себя у входа в магазин, сжимающим в руке бутылку краски и чек. Розовый. Почему именно розовый?       И никаких лезвий. Хотя он шёл за ними.       Возможно, это будет лучшим выходом. Так он хотя бы не слишком навредит себе. И не придётся втайне бинтовать руки или ноги, как это было раньше.       Дома была только Сенджу. Она же сообщила, что Такеоми ночует на выходных у друзей, так что они остались наедине.       Она положила ему еды и сидела рядом, пока Харучиё медленно жевал овощи. Наконец, когда он закончил, она ткнула пальчиком в краску. — Это для тебя?       Санзу перевёл на неё удивлённый взгляд, а затем вдруг кивнул. — Для меня. Поможешь с этим? Не уверен, что смогу сделать всё правильно.       Сенджу ослепительно улыбнулась и кивнула.       Она моментально принесла пелёнку, которую они использовали, когда стригли друг друга — ведь стричься в парикмахерских было слишком дорого, кисть для нанесения краски, расчёску и перчатки из тонкого полиэтилена.       Она усадила Харучиё так, как ей было бы удобно, и принялась расчёсывать его волосы, отросшие до подбородка. Ему они не особо мешали, да и так было удобнее скрывать лицо.       Краска странно пахла, но не воняла. Сенджу предложила подержать её совсем недолго, буквально пятнадцать минут, чтобы цвет был не слишком ярким, и Харучиё согласился. Он не хотел слишком ярких волос, просто хотел…       А чего он, собственно, хотел? Выделиться? Он и так достаточно сильно выделялся на фоне темноволосых учеников, среди которых только Риндо осветлял волосы.       Привлечь к себе внимание? Возможно. Возможно, так на него станут смотреть. Или отвернутся окончательно.       Сенджу закончила наносить краску и включила таймер на телефоне, чтобы Харучиё не передержал краску, а сама принялась убираться и мыть всё, что испачкала.       Она коротко объяснила, как надо смывать краску, а также вручила бальзам для волос. Харучиё обычно им не пользовался, но Сенджу настояла на том, что его волосы будут совсем безжизненными после покраски.       Так он и пропал в ванной на целый час. Полчаса смывал краску и мылся, а потом ещё полчаса отмывал ванну, чтобы ни намёка на потёки краски не было.       Волосы выглядели странно. Но Сенджу сказала, что ему чертовски идёт. Харучиё с ней согласился — розовый цвет как-то… освежил его лицо, что ли. Как будто сделал так, чтобы сам Санзу стал выглядеть куда лучше.       Наутро волосы расчёсывались куда охотнее, чем раньше, да и выглядели прилично, а не торчали в разные стороны. Сенджу, сонная, объяснила это тем, что бальзам сделал волосы гладкими и послушными. А затем посоветовала всегда использовать его, раз Харучиё решил отрастить волосы.       Воскресенье прошло достаточно мирно. Они прибрали квартиру, а затем Санзу принялся за домашку по английскому языку. И про глаголы тоже не забыл.       Ему не хотелось расстраивать Мучо-сенсея. Или, скорее, ему не хотелось, чтобы тот был разочарован. А невыполнение домашней работы грозило именно этим.       Весь вечер Санзу провёл за чтением. Книга была увлекательной, так что он читал её, не отрываясь. Лишь окрик Сенджу заставил его отвлечься и поужинать. Чтобы заслужить её расположение, Харучиё помыл посуду после ужина и протер обеденный стол.       Ему казалось, что он утомился достаточно, но ночью он долго не мог уснуть. Что-то заставляло его тревожно ворочаться, сжимаясь от странной боли в животе. Как будто чья-то рука сжимала его внутренности.       Кажется, так было всегда, когда он тревожился или беспокоился о чем-то.       Что завтра скажут в школе? Как воспримут его новый цвет волос? Что скажет Риндо?       Что скажет на это Мучо-сенсей?       Тяжело вздохнув, Санзу укрылся одеялом с головой и вжался лицом в подушку, стараясь уснуть. Ему и правда нужно поспать, иначе завтра он будет вялым и сонным.       Наконец, его попытки увенчались успехом, и он смог провалиться в сон. Однако сон этот был странным.       Слишком жарким. Большие ладони сжимали его тело, гладили, трогали везде и всюду, и это было ужасно стыдно, но при этом чрезвычайно приятно. Чужое тело было большим, но при этом податливым. Он мог трогать в ответ — и трогал.       Удушающе пахло сандалом и нагретым деревом, а ещё — потом, но приятно, как будто это было правильно. Он наслаждался этими ароматами, кусая чужое плечо и оставляя на коже следы от зубов.       Он выгибался, пытаясь притиснуться плотнее, вжаться в чужое тело, слиться с ним воедино. Они — одно. Они должны быть вместе, должны быть рядом всегда.       Тихий шёпот на ухо только раззадоривал сильнее, и Харучиё задыхался, пытаясь выжить в этом приятном, обжигающем сне. Он никогда не хотел спать вечно так сильно, как в этот раз.       Однако утро настигло его звуком будильника. Едва разлепив глаза, Харучиё уставился на приподнятое в районе паха одеяло.       Прижав одеяло к лицу, он тяжко выдохнул, едва слышно подвывая. Чёртов сон заставил его возбудиться, да так сильно, что член даже и не думал успокаиваться. Стояло крепко.       Процедив сквозь зубы пару ругательств, Харучиё залез ладонью в штаны, сжимая член и толкаясь им в руку. Всего пары движений хватило, чтобы он кончил, заляпав штаны и бельё. — Хуже малолетки, блять, — выругался Санзу, стягивая испорченные вещи и надевая чистые. Эти следовало застирать и бросить в стирку, да так, чтобы Сенджу не увидела. Слишком она ещё маленькая для подобного.       В школу после такого идти не хотелось, но Санзу не имел права прогуливать. Такеоми бы за такое просто убил его на месте.       В школе окружающие оглядывались на него и перешёптывались, а Риндо удивлённо приоткрыл рот. — Вау, выглядишь круто! Решил немного сменить имидж?       Санзу повёл плечом, цыкая. — Не знаю, что на меня нашло. Просто купил краску… и вот. Но выглядит неплохо. — Выглядит потрясно, чувак! Ты похож на модель из журналов! Чёрт, да те девчонки подерутся за возможность позвать тебя на свидание!       Харучиё только глаза закатил. Какие девчонки, боже, он ведь просто самый обычный парень, каких в этой школе сотни.       Учителя тактично промолчали. Им по-прежнему было плевать на то, как выглядит Санзу, пока он ходит на занятия и делает уроки.       Хотя Харучиё видел тот взгляд, который бросил на него Мучо-сенсей, когда проходил мимо в коридоре.       Он смотрел так, будто хотел сожрать. И от его взгляда Харучиё бросило в жар. Он даже забыл поздороваться, лишь спрятал лицо за чёлкой и отвернулся, направляясь в кабинет.       Но это чертовски льстило. Почему-то.