Цвет оптимизма и радости

Проект назывался "Спроси меня". Сначала они пробовали разные форматы, но в итоге остановились на самом простом для зрителя и самом сложном в исполнении варианте: ток-шоу. Каждую неделю он сидел напротив гостя в студии, пока тот отвечал на вопросы, заранее присланные публикой в чат. На первый взгляд, ничего экстраординарного, обычное дело: подобные проекты разной степени популярности были на всех каналах, при хорошем раскладе продвигаясь от самого низа эфирной сетки к тому времени, которое канал считал наиболее окупаемым. Он начал с дневного эфира - не самые сливки, но, с другой стороны, и не ночной слот между интервью какого-нибудь историка, по виду похожего на упавшее за шкаф реликтовое насекомое, и франшизой фрикового японского гейм-шоу, где участникам предлагалось засовывать в себя вибратор, находясь при этом внутри вращающегося барабана сушилки. Другими словами, для старта - вполне неплохо. А учитывая, что проект взял себе NRK, главный государственный телеканал Норвегии, так и вообще прекрасно. Его предыдущий опыт в “Нашей Маленькой Норвегии” пригодился как нельзя кстати, однако, быстро выяснилось, что формат ток-шоу требует гораздо большей точности и вовлеченности, поскольку количество шестеренок, каждая из которых должна была вращаться четко и в унисон с другими, оказалось действительно феноменальным. По крайней мере, ни он, ни уж тем более я, не имели об этом раньше никакого представления. Гости студии должны были выглядеть совершенно естественно и при этом конкретно, с самых первых минут вызывая если не симпатию, то по крайней мере, устойчивый интерес. Задачей создателей было сделать героя знакомым публике, “раскрутить” зрителя на эмоции, на ассоциацию с ним, на сопереживание его проблемам и радость его удачам. И все это - как можно быстрее, молниеносно, чтобы зритель по ту сторону экрана не дай бог не зашарил рукой по дивану в поисках пульта от телевизора. Потому что - и это ему объяснили сразу, быстро и доходчиво - телеэфир не дает вторых шансов: зрителю становится скучно, он переключает канал, и больше тебе никакого шоу. Никаких “давайте немного поменяем концепт и посмотрим, что получится”, никаких отсрочек. Бум! - и “спасибо за плодотворное сотрудничество, пропуск оставьте в приемной”. Он не спал неделю перед пилотным эпизодом. Кофеварка работала в режиме промышленного производства, соседи нехорошо косились на количество банок из-под энергетика, которые я сдавал на переработку в магазине, и, продержавшись больше двух лет, он снова закурил. Однажды я застал его в ванной за чисткой зубов, полностью погруженного в мысли. Не знаю, сколько он простоял так, механически двигая рукой, но когда я окликнул его, и он, очнувшись, вытащил изо рта щетку, пена на ней была ярко-розовой от выступившей крови. Впрочем, первый эпизод был принят на ура, да и дальше все пошло на удивление хорошо. Закрыв в пандемию ресторан, Сив с тех пор вполне благополучно руководила агентством, которое подбирало кандидатов и представляло промо-ролики с краткой биографией и интервью, которые затем отсматривались на редакционной встрече. Личное прослушивание, окончательный выбор нового героя программы и вуаля - через пару недель он сидел напротив кого-то под лучом студийного осветителя и тепло и ободряюще улыбался. Публика аплодировала, смеялась по команде и по команде же грустила, вокруг была расставлена аппаратура, в студии находилось невероятное количество народу, а он, кажется, их не замечал, будто и не было в этом ничего особенного, ничего такого, из-за чего стоило напрягаться. Будто он просто зашел на кофе к соседям, просто поболтать, рассказать свои новости и послушать чужие, похвалить свежую изгородь, вздохнуть о неминуемом ремонте крыши, посетовать на цены, пожелать скорого выздоровления или предложить какую-нибудь помощь. Он был “своим”, каждому гостю - “своим”, в этом был секрет его успеха, и одновременно, ничего секретного в этом не было, это являлось частью его натуры: быть “не чужим”. Быть не чужим, не равнодушным, не отстраненным. Искренний интерес и искреннее же дружелюбие позволяли ему находить подход к самым разным людям, и от этого неминуемое напряжение, с которым каждый гость занимал свое место на импровизированной сцене, испарялось. Люди опускали плечи, улыбались в ответ - сначала чуть принужденно, из вежливости, но с каждой минутой все более свободно, раз за разом все быстрее реагируя на его шутки. А потом наступал момент, когда они расслаблялись настолько, что начинали шутить сами. Каждый выпуск начинался с того, что, глядя в камеру, обращаясь напрямую к зрителю, он спрашивал: “Что такое норма?” Есть ли нормы в нашем обществе, кто устанавливает их, зачем они нужны и нужны ли вообще, и что делать тем, кто этим нормам не соответствует? И кто-кто, а его герои совершенно точно норме не соответствовали, противореча ей в корне, будучи по сути ярким примером бесконечного многообразия жизненных сценариев. Люди с ограничениями, физическими и психическими, бывшие и настоящие наркоманы, зависимые от азартных игр или секса - все, кто отличался от большинства внешностью, стилем жизни или манерой поведения - непонятые, непринятые широким социумом, обманчиво выделяющиеся, но на самом деле невидимые в толпе анонимы - это были в самом полном смысле слова его герои, он рассказывал о них с горящими глазами и неподдельно восхищался ими, их силой и стойкостью. В какой-то степени, мне кажется, он хотел исправить допущенную по отношению к ним несправедливость, раздвинуть границы светового пятна принятия и понимания, за пределами которых они оставались долгое время, показать, что места под солнцем хватит всем. Если бы я не знал его так хорошо, не понимал его мотивов, то, вероятно, решил бы, что им движет комплекс бога, стремление так или иначе контролировать ход вселенной, исправляя ошибки этого самого хода, но к счастью… к счастью, к счастью, к счастью… к счастью, я знал его, как никто другой. Сама идея пришла ему в голову, как это часто бывает, совершенно случайно. В один из вечеров мы сидели в гостиной после ужина, я редактировал сценарий, а он копался в сети. - Послушай, это интересно, - он стал читать с экрана: - В девятнадцатом веке в Лондоне жила некая Мэри Энн Вебстер, которой был присвоен титул “Самой уродливой женщины в мире”. - Так себе титул, - отозвался я, наклоняясь, чтобы рассмотреть фотографию. - Она чем-то болела? - Судя по всему. У нее была, - он приблизил телефон к глазам, - акро-мега-лия - "заболевание, связанное с нарушением функции передней доли гипофиза. Сопровождается увеличением кистей, стоп, черепа, особенно его лицевой части". - И что? - “Когда в 1914 году у Мэри Энн умер муж, оставив ей четверых детей и множественные долги, ей пришлось устроиться в цирк, чтобы содержать семью. Во время представлений ее позиционировали как урода, зрители могли смеяться над ней, унижать, сравнивать с животными”. Представляешь? - Да уж, нравы тогда были так себе, - не мог не признать я. - Не то, что сейчас. - Мне кажется, с тех пор человечество продвинулось не настолько далеко, насколько хотелось бы. - В каком смысле? - Мы все немного Мэри Энн, ты не находишь?.. Я посмотрел на него выжидательно. - У нас у всех есть те или иные отклонения, ментальные или физические, - он задумчиво покусал губу. - В той или иной степени мы все… - Ненормальные? - Вроде того. Думать, что ты неуязвим, что у тебя есть некий иммунитет, и никакие отклонения тебя не касаются, это как делать затяжку в первый раз и говорить, что дурь тебя не берет. - Некоторые утверждают, что не берет, - я пожал плечами. - Да уж конечно, - хмыкнул он скептически. - Именно тебя, ага. Ты прямо единственный человек в мире, которого не берут наркотики. Может, ты просто нормально вдохнешь?.. - То есть, ненормальность - это и есть норма? Ты это хочешь сказать?.. Раз мы все ненормальные? - На самом деле это неважно. - Знаешь, - я вздохнул, - как-то это очень сложно… Он помолчал немного, поблуждал глазами по потолку, стараясь сформулировать мысли. Затем спросил: - Что такое норма? - Какая именно? - Любая. Любая норма - что это? Непреложный закон или всего лишь конструкт, искусственно созданный обществом для самоконтроля и регуляции? - Норма - это наиболее часто встречающаяся закономерность, - подумав, ответил я. - Согласен, - он кивнул. - Но “часто” и “правильно” - всегда ли это равнозначные вещи? - Ну… Если взять, например, каннибализм… - Нет, если брать каннибализм, - он усмехнулся, - то тут я согласен: не быть каннибалом - это нормально и правильно. - Вот видишь. - Но если взять другой пример. Что-нибудь… И он тихонько ткнул пальцем мне в плечо. - Вот ты. - Что я? - Ты - твоя внешность, образование, происхождение, твоя жизнь - все это норма. Некоторое время я смотрел на него молча, а потом демонстративно поджал губы и кивнул. - То есть ты считаешь меня банальностью. Понятно. - Нет, - фыркнул он, - не считаю. - Нет? - Определенно нет. Банального в тебе катастрофически немного. - Но есть. - Ну… - Не продолжай, - я выставил вперед раскрытую ладонь, - мне все понятно. Ах вот, значит, как. - Я только хотел сказать… - Нет-нет. Мой адвокат свяжется с твоим - скажешь все через него. - У меня нет адвоката, - рассмеявшись, он стал хватать меня за плечо, стараясь завалить на себя. - А это, - тоже уже не сдерживая смеха, я, тем не менее, показательно отпихивал его руки, - не моя проблема, Холм. Совсем не моя. - Вот как? - Именно так. Забирай с собой своего лохматого приятеля и… - Размечтался! - А Дуэ можешь навещать раз в неделю. - А… - В согласованное время! - я назидательно поднял палец, и он, реагируя на жест, внезапно остановился и застыл, глядя на меня блестящими от хохота глазами. Воспользовавшись паузой, я выложил свой главный козырь: - И вот та моя парка, которая тебе так нравится, и которую ты думаешь, я не замечаю, что ты постоянно таскаешь, - вот о ней можешь забыть. - О, нет! - О, да. Ни меня, ни ее ты больше не увидишь. - Что, совсем? - Ага, совсем. - Может тогда, - он приподнял брови, - трахнемся напоследок? Я сделал вид, что раздумываю. - Может быть. Но сначала ты мне отсосешь. - А потом? - А потом я подумаю. Возведя глаза к потолку, он покачал головой из стороны в сторону, как китайский болванчик, тоже делая вид, что взвешивает перспективы. - Я согласен. - Конечно, ты согласен. - Но… - Конечно, “но”, - я кивнул, словно в подтверждении собственных мыслей. - У тебя всегда есть “но”. - Но что касается нормы… - Давай, Холм. Ты же все равно не успокоишься. Так что там с нормой?.. - Ну вот ты, - снова начал он. - Ты олицетворяешь норму… - Так ты хочешь видеться с Дуэ или нет?.. - Ага. - Тогда ступай осторожно, друг мой. - Хорошо. Так вот: ты олицетворяешь все общепринятые нормы. Но при этом ты только что попросил тебе отсосать. - Не попросил, а констатировал, - заметил я. - Констатировал факт. - Констатировал, - он фыркнул. - При этом во многих странах констатация того факта, что тебе нравится, когда тебе отсасывает другой мужик - это не норма. Я глянул на него на этот раз с совершенно искренним удивлением. - Ну это смотря в каких странах. В диких - нет, а в нормальных и развитых - очень даже норма. Он сел поудобнее, положил себе на колени мою ногу и стал мягко поглаживать у щиколотки. - Все зависит от того, с какой стороны смотреть. Если считать за норму только лишь распространенность, то какую страну ни возьми - нормой это не будет. Нет таких обществ, где такие, как мы - норма. - Ну… - Развитые страны научились быть чуть более инклюзивными к “не-норме”, но на самом деле нам всем еще очень далеко до идеала равноправия и толерантности. Какую-то “не-норму” общество принимает легче, какую-то - труднее, - он немного помолчал и добавил: - Жаль, что это так. - Может быть, чтобы этот процесс пошел быстрее, надо дать людям больше информации? - предположил я. - Да, - он согласно кивнул. - Чем больше люди видят “не-норму”, тем быстрее она становится нормой. Переходит из раздела “странное и чужое” в “естественное и совершенно приемлемое”. - Типа как прайд-парады? - Как прайд-парады или как, например, всякие инклюзивные программы для инвалидов. Чем больше ты видишь инвалидов на улицах, тем быстрее привыкаешь к мысли, что и они тоже - вполне законные члены нашего общества, наравне с физически здоровыми людьми. - Мне кажется, было бы неплохо сделать “не-норму” более доступной, - подумав, сказал я. - Что ты имеешь в виду? - Например, разрешить людям задать человеку, отличающемуся от них по каким-либо параметрам, те вопросы, которые обычно задавать неловко и стыдно. - То есть убрать элемент непонимания? - Что-то вроде этого. Разрешить прояснить все, что требует прояснения, сократить расстояние между нами. - Хм, - протянул он, - а это неплохая мысль… Убрать элемент непонимания, приблизить людей друг другу… Да, что-то в этом определенно есть... Вдруг выпрямившись, он распахнул глаза, словно бы его неожиданно осенило, и вперился в меня немигающим взглядом. - Что? - Это будет шоу, - медленно, почти завороженно произнес он, словно боясь спугнуть только-только проклюнувшуюся идею. - Да, шоу… О людях, не вписывающихся в норму. Да, да, да… И назовем мы его… назовем…. Он защелкал пальцами, подыскивая подходящий вариант. - Надо что-нибудь такое… запоминающееся и одновременно простое, доступное… - “Спроси меня”*, - продложил я сам собой напрашивающийся вариант. - Да, отлично!.. “Спроси меня” - отлично! А второй строкой… Сделав в воздухе жест, словно показывая заголовок и подзаголовок газетной статьи, я закончил: - Хэштэг “Мэри Энн”. “Спроси меня, хэштэг “Мэри Энн”. В том смысле, что да - как ты и сказал, все мы немного Мэри Энн. И затем, не произнося больше ни слова, неотрывно глядя на его изумленно-восхищенное лицо, начал медленно и демонстративно расстегивать молнию на джинсах. Пару секунд он наблюдал за моими руками, а потом “отмер”: снова расхохотался и потащил меня в спальню. Шоу получило довольно устойчивый рейтинг сразу после пилотного выпуска. Оказалось, что недостатка “стыдных” вопросов у публики не было, и она только спала и видела, как бы их задать. Люди с синдромом Туретта - сумасшедшие? Почему они столько ругаются? Их все бесят? Если ты транс, как ты писаешь - сидя или стоя? Почему ты такой толстый? Ты пользуешься дезодорантом в кожных складках? Если у тебя шизофрения, как часто ты хочешь кого-нибудь убить? Что говорят голоса в твоей голове? Видят ли слепые сны? Если бы мог выбирать, хотел бы ты вернуть зрение при условии, что потеряешь слух? Нормально ли называть тебя карликом? Тебе когда-нибудь пукали в лицо в очереди? В других обстоятельствах мне казалось бы совершенно немыслимым, что у кого-то хватает духу задавать подобные вопросы. Трудно ли толстякам заниматься сексом и как ты вообще находишь свой член? Какого, простите, хрена?!. По крайней мере, если о чем-то подобном спросили бы меня, я отреагировал бы совершенно однозначно. А они, его гости - его не-нормальные герои - они брали одну за другой карточки с этими дикими, немыслимыми вопросами, читали их вслух и…. смеялись! Смеялись, и он смеялся вместе с ними - над нелепой до гротеска ситуацией, над отличием от других, над этой их не-нормальностью, тем самым низводя его в ничего не значащую бессмыслицу. - Ты думаешь, это правильно? Он вернулся со студии около одиннадцати вечера, усталый и голодный, но чрезвычайно довольный. Я поставил перед ним рыбу с рисом, налил немного вина. - Что? - Смеяться над таким? Шутить, что места в “клубе майл-хай”* тебе не видать просто потому, что ты и один-то с трудом влезаешь в туалет на борту?.. Думаешь, это нормально? - Вполне, - он убежденно кивнул. - Шутка - это не само событие. Есть ужасные вещи, и есть шутки о них. - Вроде как есть изнасилование и есть шутка про изнасилование? - Совершенно верно. Изнасилование - это не смешно. А шутка про него - вполне может быть. Шутка - это не изнасилование, это просто шутка. - Но зачем шутить про изнасилование? - искренне недоумевая, спросил я. - Или про то, как человек с перевесом не может найти свой член? - Потому что это смешно, - он дожевал и взял бокал с вином. … и, господи-иисусе - это зрелище всегда вводило меня в какой-то гипноз: как он держит бокал в ладони, буквально обнимает его рукой, как плавно и изящно покачивает в пальцах, как вино вздыхает, словно чувствуя его прикосновение, как ласкается… как он приоткрывает губы, и оно бежит ему в рот… и его язык - влажный и нежный, и… о чем я?.. ах да: шутки про толстяков. - … смешно, а смех - это самый короткий мост между двумя людьми, - он глотнул, облизал губы, и, чтобы не выпасть из разговора снова, я поспешно отвел глаза. - Ты не можешь смеяться вместе с тем, кому не доверяешь. Или вместе с тем, кого ненавидишь - это просто невозможно. Точно так же, как нельзя смеяться и бояться одновременно. Поэтому люди смеялись даже в концентрационных лагерях - не слишком часто, конечно, но смеялись. И поэтому же у религиозных людей, живущих в вечном страхе перед каким-то мифическим наказанием, сознательно выбирающих этот страх, нет никакого чувства юмора. - То есть, как ни банально это звучит, смех - это хорошо в любой ситуации? - Я думал об этом, - положив в рот кусок рыбы, он энергично зажевал, - и мне кажется, что смех - это величайшее изобретение человечества. Совершенно объективно, лучше него ничего нет: он универсален, он полностью снимает стресс, объединяет людей и избавляет от страха. Помнишь… Помнишь, Мэри Поппинс пыталась научить… не помню, как его звали… в общем, отца семейства - пыталась научить его тому, что нужно получать удовольствие от жизни и смеяться, иначе не стоит и жить?.. - По-моему, она с ним трахалась, - заметил я. - И к гадалке не ходи, - уверенно кивнул он. - Но тем не менее. - Значит, по-твоему, смеяться можно над чем угодно? - Над чем угодно, лишь бы было смешно. Смех - это лучшее лекарство. - От чего? - От всего. - То есть, - задумчиво протянул я, - если нам всем вместе почаще смеяться над инвалидами… Он громко фыркнул и расхохотался. - Угадай, кстати, кто больше всего смеется шуткам про инвалидов? - Судя по всему, сами инвалиды? - озвучил я очевидное. - Именно. Как сказал какой-то мыслитель* в восемнадцатом, кажется, веке: “Я не согласен с тем, что вы говорите, но я буду сражаться до смерти за ваше право шутить про труднодоступные члены гомосексуальных инвалидов-мусульман с перевесом”. - Так прямо и сказал? - Почти. Я немного перефразировал, - снова фыркнул он. Потом поболтал остатки вина и залпом допил. - В общем, смех - это такой жизненный лубрикант. Он помогает протолкнуть крупные предметы в непредназначенные для этого узкие отверстия. И недвусмысленно поиграл бровями. - Не такие уж и крупные, - немедленно включился я. - Но достаточно крупные. - “Смотря-с-чем-сравнивать”-крупные. - Вот видишь, - назидательно заключил он, - так это и работает: ты шутишь про размер моего члена - не слишком умело, но будем честны: в нашей семье чувство юмора, конечно, лучше развито у меня… - Конечно. - … а я не обижаюсь на тебя за это и смеюсь вместе с тобой. Ха-ха. - Хотелось бы подчеркнуть, - отметил я в пространство, - что это не мне пришлось употребить выражение “ха-ха” в разговоре о размере твоего члена. Пару секунд мы держали многозначительную паузу, оба кусая губы от смеха. Наконец он поставил пустой бокал на стол и прочистил горло. - То есть ты согласен, что смех - это лубрикант? - Угу. - А отсутствие смеха, соответственно - это отсутствие лубриканта?.. - Меня всегда поражали твои аналитические способности, Холм, - поведал я. - Поражали и заводили. - Неужели? - Ну. Просто по щелчку. - Вот так? - Ага. - Какой ты чувствительный, - промурлыкал он, намеренно понижая голос и протягивая через стол руку. - Чувствительный и легковозбудимый. Иди ко мне. Иди, я расскажу тебе еще что-нибудь про лубриканты... и продемонстрирую, почему так важно с ними не жадничать... В течение следующих месяцев выпуски шли один за другим, шоу медленно, но карабкалось вверх по эфирной сетке. Пока не появился Мариус. У Мариуса было запоминающееся лицо: ровное и застывшее, с опущенными уголками губ, похожее на окаменевшую маску. “Синдром Мёбиуса, - пояснил он, усаживаясь кресло перед камерой. - “Паралич мышц лица, я не могу выражать эмоции”. Ни выражать эмоции, ни смеяться, ни даже моргать. Выпуск с ним вышел 24 января, в день осведомленности о синдроме, однако, не это было самое интересное. Будто посчитав, что только паралич лицевых мышц - это недостаточно забавно, природа подкинула Мариусу еще и диссоциативное расстройство личности, затолкав в его тело, словно в переполненный трамвай в час-пик, добрый десяток совершенно разных по возрасту, полу, национальности и темпераменту пассажиров и дав каждому из них право временно управлять этим трамваем, не обращая никакого внимания на мнение попутчиков. В минуты, когда кто-то из них внезапно заявлял о себе, словно выдергивая один шнур питания из сети, чтобы тут же воткнуть другой, Мариус буквально отключался от собственного сознания, не мог чувствовать свое тело, не мог видеть себя со стороны. Одна его личность была близорука и носила очки, в то время как все остальные видели замечательно; другая никогда не выходила из дома без бейсболки, третья была ребенком пяти лет, больше всего на свете хотевшим стать космонавтом, у четвертой был тик и так далее. Мариус - когда он снова был Мариус - мог с удивлением обнаружить себя перед круглосуточным киоском на вокзале, в пижаме и бутылкой ополаскивателя для зубов в руках, просто потому, что одной из его личностей страшно захотелось шоколадный батончик как раз в тот момент, когда сам Мариус готовился ко сну. У всех этих личностей были имена - иногда обычные, собственные, иногда нарицательные, а иногда и вовсе комбинации букв и цифр. Иногда они рождались, иногда умирали, иногда просто исчезали на длительное время, будто брали отпуск за свой счет, чтобы потом неожиданно вернуться. Контролировать этот процесс было невозможно, как и иметь хоть какое-то представление об их дальнейших действиях. Впрочем, о чем Мариус имел вполне конкретное представление, подтвержденное, к слову, и врачами, так это причину, по которой все эти личности появились на свет внутри его головы. Биологический отец Мариуса бросил его мать, когда та была беременна, и в поисках счастья, вселенской гармонии и безудержного секса затерялся где-то на просторах Тайланда. Когда Мариусу исполнилось девять, мать вышла замуж второй раз. Ее новым избранником оказался человек тяжелого нрава и тяжелой руки - от него Мариусу перепадали тумаки, которые со временем и под влиянием содержимого бутылок, к которым отчим стал прикладываться чем дальше, тем чаще, становились все сильнее. Через два года родился Нильс - маленький, слабый и истошно орущий. То ли у него были младенческие колики, то ли еще какие-то поводы для недовольства, Мариус не знал, мать не говорила с ним об этом. Она вообще нечасто говорила с ним теперь: все силы уходили на то, чтобы худо-бедно утихомирить ребенка к приходу с работы мужа - вечно недовольного, раздражительного и зачастую пахнущего крепким алкоголем еще до ужина. Одним несчастливым вечером, под рождество, отчим Мариуса возвращался домой, баюкая в себе содержимое бутылки Аквавита*, которую с приятелями они уговорили на традиционном предрождественском ужине, устраеваемом всеми работодателями для своих сотрудников в начале декабря. Не дойдя до подъездной двери нескольких шагов, он поскользнулся на раскатанной дорожке и упал. Через час, когда боль в распухшей лодыжке стало невозможно терпеть, мать отвезла его в приемный покой скорой, где после трех часов ожидания ему диагностировали перелом со смещением, наложили поддерживающую шину и отправили домой, велев ждать вызова на операцию, которая, если ему повезет, вполне может произойти совсем скоро, буквально в следующем месяце. С другой стороны, “как вы понимаете, общий кризис и недостаток средств, вкладываемых в здравоохранение… недоукомплектованность государственных больниц квалифицированным медперсоналом… если, конечно, вы не хотите связаться с какой-либо частной клиникой… разумеется, за свой счет… ну раз не хотите, то вот вам на первое время запас парацетамола, постарайтесь поменьше нагружать ногу, доброй ночи, счастливого рождества”. Как и следовало ожидать, на фоне постоянных болей и вынужденного заключения в стенах квартиры нрав отчима отнюдь не смягчился. Парацетамол помогал плохо, возлияния становились все чаще и обильнее, а вспышки гнева все более непредсказуемыми и продолжительными. Маленький Нильс, однако, не имел никакого понятия о том, сколько неудобства доставлял миру самим фактом своего существования, и был занят тем единственным, что мог: он кричал. Кричал днем и кричал ночью, время от времени резко проваливаясь в короткое, тревожное забытье, чтобы так же резко очнуться и кричать снова. Ребенка несколько раз осматривали в больнице, но ни к каким особенным выводам не пришли. Должно быть, колики, окончательно развел руками педиатр. Неприятно, но не смертельно. Затем, в одну ничем не примечательную среду в конце февраля Мариус вернулся домой после школы и не поверил собственным ушам. На какой-то момент ему даже показалось, что он оглох, но нет - в гостиной работал телевизор, на диване перед ним храпел отчим, высоко задрав поврежденную ногу и обнимая бутылку, и эти звуки Мариус слышал прекрасно. И только их. В доме было тихо. Тихо, как не было уже очень давно. Спокойно, мирно, уютно. Тихо. Не желая будить отчима, Мариус прошел по квартире, заглянул в родительскую спальню в надежде найти мать, однако, ее нигде не оказалось. Кроватка Нильса тоже пустовала: очевидно, оба отправились на прогулку. Скоро они вернутся, с сожалением подумал Мариус, и спокойствию придет конец. С другой стороны, может, ему повезет, и на обратном пути мама зайдет на почту, а потом в магазин. Может даже, разговорится с соседкой и отправится к ней пить кофе, и тогда у него будет еще немного лишнего тихого времени. Если ему очень-очень повезет. На плите в кухне стояла большая кастрюля, в которой на рождество обычно делали пиннещотт*. Из-под приоткрытой крышки доносилось негромкое бульканье, по квартире расплывался аппетитный аромат. Что было дальше, Мариус не помнил. Не помнил, как открыл крышку, как заглянул внутрь, как бежал к соседям и по-звериному выл, не в состоянии сказать, что именно произошло. Как соседи, ничего не понимая, сбитые с толку гротескным контрастом между его поведением и безэмоциональным, ровным выражением лица, вызвали полицию. Он узнал обо всем много позже, из полицейских отчетов, где простыми, короткими фразами было констатировано, что “такой-то и такой-то, проживающий там-то, во столько-то времени пополудня, в состоянии алкогольного опьянения задушил и сварил в кастрюле на кухне младенца стольких-то месяцев от роду*” и что “труп обнаружил старший ребенок, вернувшийся после школы домой. Мать на момент убийства в доме отсутствовала, многочисленные свидетели подтвердили, что видели ее в продуктовом магазине”. Ни мать, ни отчима Мариус больше не видел. От соседей его сразу забрала служба опеки, и следующие годы он провел в приемной семье, где на холодильнике, с тех пор и до его совершеннолетия, пришпиленное на магнит с изображением смешного тролля, висело расписание приемов назначенного судом детского психолога. Со временем он окончил общеобразовательную школу и поступил в училище, готовясь стать помощником ветеринара. С друзьями получилось не особо, не говоря уж о девушках - кому нужен такой уродливый истукан, - но в принципе, жить он научился, и жизнь шла вперед без каких-то особенных задержек. Весенним днем в конце второго учебного года он раздумывал, не взять ли в кредит какую-нибудь старенькую колымагу, бросить в нее спальный мешок и поехать смотреть фьорды, как вдруг услышал незнакомый, но приятный голос. - Привет, - сказал голос, - меня зовут Саймон. Мариус повертел головой, однако, рядом никого не оказалось. - Не волнуйся, - сказал Саймон. - Все будет хорошо. И Мариус послушался. В конце концов, никакого повода не доверять голосам в голове у него не было. За Саймоном последовали Ирене, Эней и пара внегендерных близнецов, представившихся XR2 и XR3. Когда имен стало так много, что их пришлось записывать на отдельную бумажку и вешать на дверцу холодильника - рядом с телефоном бесплатной психологической службы для тех, кому государство обеспечивает помощь исключительно до совершеннолетия, Мариус перекрыл воду в квартире, положил в сумку несколько футболок, носки, зарядник от телефона и отправился в клинику. Там ему любезно сообщили, что в госпитализации нужды нет, и свободных мест тоже нет, но, “если хотите, мы можем записать вас на одну видеоконсультацию практикующего специалиста”. Практикующий специалист, приветливая пожилая врач, первым делом поинтересовалась, не переживал ли он в детстве какую-то травму. - Что вы имеете в виду? - спросил Мариус, вспоминая листы полицейских отчетов. - Что расщепление личности, - ответила психиатр, - в большинстве случаях становится защитным механизмом, с помощью которого психика стабилизирует себя после пережитой травмы или насилия. В таких случаях люди ощущают себя так, словно это произошло не с ними, а с кем-то другим. Они всего лишь наблюдали со стороны, это не с ними случилось что-то плохое. - Не с ними, - согласился Мариус. - С ними ничего плохого не случилось. Со временем мысль о том, что в нем живет крайне разношерстное сообщество, перестала его не просто настораживать, а даже удивлять. Личности оказались забавными и дружелюбными. Время от времени они вытворяли что-нибудь “эдакое”, вроде импровизированного похода за сладостями в пижаме и тапочках, иногда Мариус мог отправиться в магазин за новыми джинсами, а потом с удивлением дома доставать из пакетов летние шорты и футболки-поло таких вырвиглазных расцветок, полки с которыми обходил обычно десятой дорогой, но ни разу ни одна из них не поставила его жизнь и безопасность под угрозу. И ни разу ни одна из них не явилась угрозой безопасности кого-то еще. - Что ты почувствовал, когда понял, что с тобой происходит? Уже на шоу Мариус прочитал этот вопрос с карточки и с совершенно неопределимым выражением лица поднял глаза на сидящего перед ним Холма. - Если тебе некомфортно отвечать, - немедленно уточнил тот, - то ты совсем не обязан. - Не в этом дело, - ответил Мариус. - Просто очень жаль, что никто не видит, что сейчас я улыбаюсь. - А ты улыбаешься? - Конечно. Диссоциативное расстройство - это лучшее, что случилось в моей жизни, и я, будь у меня выбор, я никогда не отказался бы от него. - Почему? - Потому что теперь у меня есть друзья. И пусть они существуют только у меня в голове, - Мариус пожал плечами, - это неважно. Каждый день я просыпаюсь и знаю, что у меня есть друзья. Есть семья. Раньше… Раньше я все время был один. А теперь… В студии воцарилась тишина, и в этой тишине Холм вдруг оттолкнулся от подлокотников кресла, встал и подошел к нему. И, не снимая микрофона, обнял. - Ты не один. И как только слова слетели с его губ, меня буквально ударило изнутри, я задохнулся от оглушительного, яркого дежа-вю: вся наша с ним сцена промелькнула перед глазами в мельчайших деталях, как будто это вчера мы стояли друг напротив друга на съемочной площадке, на следующий день после той самой первой ночи. Вся наша сцена, и я еще не знал, сколько всего случится между нами и какой станет моя жизнь после. - Слышишь?.. Ты не один. Этот выпуск, что называется, выстрелил. Рейтинги улетели в стратосферу, счетчик просмотров зашкаливал, а Мариус в мгновение ока стал настолько популярен, что от предложений поучаствовать в различных проектах и программах поддержки людей с психологическими особенностями просто не было отбоя. Через три месяца после эфира раздался звонок из исполнительного комитета Ассоциации норвежских кино- и телепродюсеров, и приятный голос секретаря ассоциации сообщил, что проект номинирован в категории “Шоу года”. Номинирован на Гюльрутен, ежегодную национальную премию за достижения в области телевидения. Ту самую, которую наш с ним сезон сериала получил четырежды в 2017 году.