Цвет оптимизма и радости

- Понятия не имею, зачем я вообще им понадобился. - Ты про форум? - Что такого полезного я могу сказать подросткам? - он дернул плечом. - Господи, я сам еще вчера был подростком! - Ну, положим, не вчера, - змеиным голосом сообщил я, ставя пустую миску в траву и укладываясь затылком ему на живот. - И даже не позавчера. - Опять твои инсинуации. Беспочвенные и безосновательные. Они, между прочим, глубоко ранят. Вот сюда. И, горестно сведя брови домиком, прижал к груди руку. Я задрал голову, чтобы оценить степень его мучений. - Что, так глубоко? - Очень. - Прямо ранят? - Ну. Ужасно больно. - Никто никогда так не страдал, как ты, Холм. Никто и никогда. Жертвы Освенцима - и те… - Мне кажется, ты совсем меня больше не любишь, - удрученно посетовал он. - Неужели. - Да. От этого больно вдвойне. - А ты опять порыдай, - предложил я. - Вот увидишь, сразу станет легче. - Что значит “опять”? - моментально забыв про драму, он распахнул глаза в изумлении. - В каком это смысле “опять”? Когда это я рыдал?! - В последний раз? - Я не... - Когда собирал комод из Икеи. Он открыл было рот, собираясь возразить, но предсказуемо обнаружил, что крыть нечем. Выпятил губу и голосом оскорбленной невинности заявил: - Не рыдают, собирая икеевскую мебель, только эмоциональные мертвецы. И начисто лишенные эмпатии психопаты. - Вот с этого и начни, - покивал я. - С яркого, оригинального тезиса. Первый, так сказать, урок жизни от Хенрика Холма. “Пейте больше воды, сортируйте мусор, всегда предохраняйтесь и не стесняйтесь слез, рассыпая по полу пакетик с шурупами к икеевской мебели”. - Как-то слишком длинно. - Думаешь, не сможешь запомнить? - Я не… - А ты запиши. На бумажке. Или на ладони - ключевые слова. В конце концов, никто не ожидает, чтобы человек в твоем возрасте держал в уме столько сложной информации. Запишешь, а потом просто прочтешь. Все отнесутся с пониманием, вот увидишь. - Не буду я ничего записывать! - Какой ты капризный, - я неодобрительно покачал головой. - То не так и это не эдак. Прямо не угодишь тебе. - Ну почему же? - немедленно замурлыкал он, красноречиво приподнимая бедра. - Очень даже. У тебя хорошо получается… мне угождать. Я прямо ужасно люблю, когда ты мне угождаешь... Ты мог бы даже выбрать это делом жизни. - Да что ты говоришь. - Конечно. Сколотил бы блестящую карьеру, и никто никогда не написал бы тебе плохой рецензии. Я одарил его ухмыляющуюся физиономию долгим, многозначительным взглядом. - Карьерные советы - это важно, Холм. Все только этого от тебя и ждут. - Все - это кто? - Все, - я махнул рукой в сторону кустов, словно там пряталась целая армия страждущих ценных наставлений. - Все эти пытливые молодые умы. - Ты считаешь? - Несомненно. - И что, по-твоему, мне им сказать? - Скажи им… - я сделал вид, что раздумываю, - скажи, что если они хотят насолить родителям, но недостаточно сильны духом, чтобы податься в геи, то всегда можно связать свою жизнь с телевидением. - Подожди-ка… Кроме шуток, ты что же, считаешь, что телевидение - это… Всего лишь утешительный, приз, что ли? По сравнению с чем?! - он едва не задохнулся от возмущения. - Только не говори, что с театром!.. - Ну прости, - нарочито небрежно пожал плечами я. - Такова суровая правда жизни. - Ах, ты… Ты... Ты знаешь, кто ты?! - Кто? Ну, Холм?.. Несколько секунд он пыхтел, придумывая ругательство пообиднее, а потом просиял: - Сноб!.. - Кто - я? - Конечно! Самый снобистский на свете сноб, вот ты кто! Согнув колени, он резко поднялся, мгновенно захватывая меня в ловушку своего тела, а потом навис сверху и, не давая увернуться, стал громко чмокать по всему лицу, воинственно бормоча: - Телевидение ему, видите ли, недостаточно престижно!.. Я тебе покажу!.. Ты у меня будешь знать!.. Я захохотал и стал отпихивать его. Вдоволь насладившись местью, он выпустил меня из захвата и потянул к себе, обвил руками и для полноты демонстрации авторитета, закинул сверху ногу. Некоторое время затем мы просто лежали, медленно плывя в теплой дымке летнего вечера. Я гладил его спину, плечи, нежную кожу в излучине шеи. Ладонь скользила сама собой, бездумно и привычно. - А ты бы что сказал? - спросил он в какой-то момент. - В смысле успешной карьеры? - Угу. - Не знаю, - совершенно искренне ответил я. - Давать советы должен тот, кто добился чего-то действительно стоящего. - Как кто, например? Я поднял к нему лицо. - Как ты. Каждый, кто захочет давать другим профессиональные советы, должен сначала добиться хотя бы половины того, чего добился ты. Он глубоко вдохнул и на выдохе прикрыл глаза, а когда снова открыл их, синева словно мерцала, каждую секунду вспыхивая мириадами крошечных искр. Я видел это свечение внутри него уже сотни раз, но в каждый из них зрелище было одинаково завораживающим. - Я так тебя люблю, - сказал он, прижимаясь губами к моему рту. - Я так тебя… Ты даже не представляешь, насколько. - Конечно, представляю, Холм. Конечно же, представляю… Я и сам, чего греха таить… что-то такое к тебе… временами… Он засмеялся сквозь поцелуй. *** - Но если серьезно?.. - Ммм? - Если бы ты давал профессиональные советы, ты какой бы дал? Самый-самый важный? - Нет никакого “самого-самого важного” совета, - подумав, сказал я. - Нужно просто стараться делать свою работу так хорошо, как только можешь, вот и все. - Что значит “как только можешь”? Насколько хорошо? Я побродил глазами по небу в поисках подходящего примера. - Ну… Знаешь, как бывает: когда играешь гея, все потом спрашивают, не гей ли ты. Он насмешливо изогнул бровь. Я продолжил: - Поэтому - если у тебя, например, роль маньяка - надо сыграть так, чтобы публика хотя бы на мгновение задумалась, а не собрана ли действительно у тебя в подвале внушительная коллекция глазных яблок. Настолько хорошо. - “Коллекция глазных яблок”, - повторил он и фыркнул. - А что, в этом что-то есть! Пожалуй, с этого можно начать. - Да, а потом сразу что-нибудь мотивационно-оптимистическое. - Типа “Поверь в себя” и “Дерзай”? - Ага, - я ухмыльнулся. - “У тебя все получится” и “Проживи этот день так, чтобы он оказался лучшим в твоей жизни”. - Ну уж нет, - он сморщился, как от кислого. - Все эти мотивационные цитаты давным-давно набили оскомину, и именно по этой причине их никто больше не воспринимает всерьез. - Это только так кажется, - возразил я. - Семинары по саморазвитию до сих пор прекрасно продаются, и на то есть свои причины. - Не знаю... Мне кажется, что бы я ни сказал - абсолютно что угодно: будет ли это вдохновляющим или наоборот банальным, скучным… самой прописной истиной, которую только можно представить! - разницы по большому счету никакой: через пару дней все забудется. Все от первого и до последнего слова. И в чем тогда смысл?.. Я провел кончиком пальца у него между бровей, разглаживая озабоченную морщинку. - Поэтому-то я так до сих пор ничего и не написал, - он вздохнул. - Выступать через две недели, а у меня - никакой мало-мальски стоящей мысли. Может быть, кроме одной, а в остальном - хоть шаром покати. - Какой? - “Будьте добрее”. - К окружающим? - Конечно, - он кивнул, - но и к себе тоже. К себе, наверное, даже в первую очередь. - То есть “жалейте себя почаще”? - хмыкнул я. - Тебе не кажется, что это как-то… - Как-то как? - он бросил на меня недоуменный взгляд. - Неприлично?.. Недостойно?.. - Нет, конечно, не “недостойно”, - поспешил возразить я, - но… В конце концов, всегда есть кто-то, кому хуже, чем тебе. Значительно хуже! Те же самые дети, живущие на улице, например: что такое мои проблемы по сравнению с их проблемами? Просто смехотворная, не стоящая упоминания мелочь. Не отнимая руки от моей, он лег на спину, положил голову на согнутый локоть и стал смотреть в небо. - Это все же странно, не находишь? - Что именно? - Мы жалеем других, сочувствуем чужой боли совершенно искренне - по крайней мере, многие из нас, - то есть на жалость и сопереживание мы способны. В нас достаточно доброты, чтобы понять, насколько другому человеку плохо. При этом, когда дело доходит до нас самих, мы почему-то считаем, что в любом случае страдаем недостаточно. Плохо страдаем, и жалеть нас не за что. Почему?.. Только лишь потому, что кто-то страдает больше?.. - Ну да, - после некоторого размышления согласился я. - Все познается в сравнении. - Нет, не все, - возразил он. - Многое познается в сравнении - это правда. Но не все. - В каком смысле? - Почему сочувствие измеряется исключительно глубиной страдания? И - самое главное - кто измеряет эту глубину? Кто решает, достоин ли именно этот человек сочувствия? - Ну… - Если взять героев шоу, например. Человек с рубцами от ожогов на все лицо - он достоин? - Конечно, - без тени сомнения подтвердил я. - Достоин, - он кивнул. - А кто-то, не искалеченный пожаром, но страдающий затяжной депрессией… Или у кого были токсичные родители - те достойны? - Разумеется. - И кто больше? Кому из них стоит сочувствовать больше? - О, господи! - воскликнул я. - Конечно же, и тем, и другим одинаково! - А если один из них - ты? Ответа на этот вопрос у меня не было. - Когда умер отец, - продолжил он, - когда ты узнал, что у меня умер отец - ты же не не приехал на похороны со свежей газетой под мышкой, не ткнул меня носом в колонку некрологов, не так ли? - При чем здесь… - А мог бы! Мог бы, вполне. Сказать: “Вот, смотри, погибла молодая женщина и вместе с ней - все ее три маленьких ребенка. Задохнулись дымом в хютте и сгорели заживо. Вот это, я понимаю, трагедия. А у тебя что?.. Курам на смех! Пожилой человек, прожил длинную жизнь, умер практически мгновенно: никакой боли, никаких страданий. По сравнению с оборванными детскими жизнями - что значит твое горе?! Как ты смеешь ждать сочувствия по этому поводу?!” Кровь резко бросилась мне в голову, жаркой волной опалила щеки и лоб. Он заметил это: повернулся ко мне, обнял мое лицо ладонью и стал успокаивающе поглаживать. - Ты же не сказал мне тогда: “Что такое твоя трагедия по сравнению с настоящей трагедией?! Так, чих собачий”. Не сказал же? - Мне бы даже в голову такое не пришло, - непослушными губами пробормотал я. - Вот видишь, - ласково улыбнулся он. - А между тем, когда касается нас самих, мы сразу же начинаем сравнивать. Взвешивать боль, выяснять какая перевесит: наша собственная или чужая?.. Мы отказываем самим себе в сочувствии и мало-помалу, незаметно, становимся черствее, циничнее. А потом начинаем отказывать в нем и другим. Я накрыл его руку своей, плотнее прижал к щеке. От пальцев шел теплый миндальный аромат, перемешивающийся со свежими нотами черешневого сока. Я легонько поводил по ним носом, а потом губами прижался к нежным складочкам в центре ладони. Он улыбнулся и продолжил: - Знаешь, как по мне… Если ты, например, пережил пандемию - дай себе медаль. - Прямо медаль? По синеве врассыпную бросились озорные огонечки. - Самую огромную, которая только есть. Если ты пережил сам и никого не убил за это время - у тебя был отличный год. Признай это и дай себе медаль. - Шоколадную? - Любую, какую только хочешь, - он кивнул. - Не стал алкоголиком?.. Медаль. Не сел на кокаин?.. Медаль. Просто жил и даже умудрялся работать?.. Однозначно медаль! - Не видел семью, друзей, набрал вес, завяз в видеоиграх? - подначил я. - Но ведь не убил же никого?.. - Нет, убить - не убил. - Вот видишь, - торжествующе заключил он. - Бум! Медаль. - Ну надо же, - подивился я. - Насколько ты все же понимающий и терпимый к чужим слабостям - просто поразительно! - А как же. “Доброта человека - это пламя, которое можно скрыть, но никогда не погасить”. - Прямо белый Нельсон Мандела, угу. Самое время открыть сбор на мемориальную доску в твоей бывшей школе. Он фыркнул и горделиво задрал подбородок. - Надеюсь, ты понимаешь, как феноменально тебе повезло. - Действительно. Кстати, по поводу “убить”, - вдруг пришло мне в голову. - Ты никогда не задумывался, что бы мы делали, если кто-то из нас совершил бы преступление? - Какое преступление? - Да то же самое убийство. Если бы - чисто теоретически - я кого-нибудь убил? - Кого именно? Долго искать подходящее имя не потребовалось. - Например, Мортена. - Какого - который написал рецензию или моего троюродного брата? - Одного из. Или обоих: какая, в сущности, разница? - я пожал плечами. - Никакой, - согласно кивнул он. - Оба мудаки. - Ну так и что? - Что бы я сделал, если бы ты их убил?.. Помог бы тебе спрятать труп, разумеется. Или трупы. Мы бы их так аккуратненько… друг на дружечку… - В смысле - “друг на дружечку”? Он бросил красноречивый взгляд в сторону подсолнухов. - Что, прямо в саду?! - А что такого? Должен же быть какой-то смысл в том, чтобы каждый месяц платить ипотеку за дом с садом, ты не считаешь? - По-твоему, ради этого нам и нужен был большой участок?.. Чтобы прятать гипотетические трупы? - И для этого тоже, - он ухмыльнулся. - Никогда не знаешь, как жизнь повернется. Подумав, я вынужден был признать, что в этом он абсолютно прав: никогда не знаешь. - Это тоже можешь использовать в своей мотивационной речи. - Что именно? - Про планирование, - пояснил я. - “Живите так, как будто “завтра” не настанет”. - “... но при этом не забывайте планировать “послезавтра”. - Да, а в перерывах между планированием старайтесь быть счастливыми. - Быть счастливыми, - эхом повторил он и улыбнулся. - Это хороший совет. - Думаешь? - Конечно. Счастье - это то, чего хотят все люди без исключения. Это, может быть, единственная вещь, которая стопроцентно объединяет человечество. - Нас делают счастливыми разные вещи, - рассудил я, - но в целом… Да, ты прав: все люди в мире хотят одного: быть счастливыми. - Я где-то читал, что в Америке, - он пожевал губами, припоминая, - кажется, в семидесятых провели интересное исследование: взяли две группы людей - в одной были те, кто недавно выиграл в лотерею, а в другой - те, кто пережил автокатастрофу, и у кого отнялись ноги, - взяли и посмотрели, кто из них более счастлив. - Что за странная постановка вопроса, - удивился я. - Как их вообще можно сравнивать? - Сначала, конечно, выигравшие в лотерею были более счастливы, чем те, кто потерял ноги… - Какая неожиданность. - Но в течение пары лет их уровень счастья сравнялся. - Как это - сравнялся? - А вот так: взял и сравнялся. - И о чем это говорит? - О том, что все эти люди по прошествии нескольких лет вернулись к своему обычному уровню счастья. - Это к какому? - К тому, что изначально был у них внутри, - пояснил он. - И более того, исследование показало, что люди с парализованными ногами стали даже чуточку счастливее тех, на кого внезапно свалился денежный выигрыш. - То есть получается, ноги для счастья не нужны, - констатировал я. - Ну почему же, - он громко фыркнул. - Нужны, вот только… - Что? - Только надо быть готовым к тому, что они делают нас чуть менее счастливыми. - Вот видишь, - я удовлетворенно кивнул. - Очень хорошо, что ты сам это понял. Просто замечательно. - Это еще почему? - протянул он недоверчиво, явно чувствуя подвох, но пока еще не в состоянии определить, где он кроется. Выдержав полную драматизма паузу, я изрек: - Вот те кроссовки “Баленсиага” за двадцать тысяч… на которые у тебя встает так, что хоть орехи коли… - Да что ты придумываешь! - Ничего я не придумываю. Уж мне ли, Холм, не знать, на что у тебя встает!.. Старый ты извращенец. Он расхохотался. - Наглая ложь! - Угу, конечно. - Но даже если и так - хорошие же кроссовки! - Конечно, хорошие, - охотно согласился я. - Да что там хорошие… Отличные! Просто замечательные. Но - ты и сам теперь понимаешь: счастливее они тебя не сделают. А судя по всяким экспериментам, даже чуточку несчастнее. - Ну вот откуда ты знаешь? А вдруг?! - Слышал, как говорят: “Оттого, что ты купишь Порше, твой член слаще не станет”?.. Вот, это про тебя. - Кто это так говорит? - Люди, - я пожал плечами. - Всякие разные люди. - Когда ты последний раз общался с людьми? Теперь настала моя очередь разыгрывать праведное возмущение и оскорбленную невинность. - А что, по-твоему, мне и поговорить не с кем? - Кроме меня?.. - Да, Холм, кроме тебя! Такого вот охуительного тебя, да. - Не уверен, - радостно отозвался он. - Когда ты разговариваешь с кем-нибудь, особенно незнакомым, у тебя часто бывает такое выражение лица… - Какое еще выражение?! - Как у королевы Англии... - Чего это?! Ничего не… - … открывающей фабрику зубочисток. Некоторое время я смотрел на него в упор, словно не веря собственным ушам. Потом медленно покачал головой. - Ты хоть понимаешь, что никто, кроме меня, не согласился бы за тебя выйти? Холм!.. - Ммм… - Никто не согласился бы взвалить на себя такой крест. Никто, кроме меня. Ты хоть это понимаешь?! - Ага. - Можно даже сказать, я спас человечество. - Пожертвовав собой? - Именно. - Ты такой добрый, - посмеиваясь, он схватил меня за футболку и потянул к себе. - Как мать Тереза? - Нет… Мать Тереза была та еще лицемерная мегера, а ты… Ты добрый по-настоящему… по крайней мере, ко мне… Я невольно хмыкнул. - … и если бы у меня была мечта, - продолжил он, вылизывая мой рот, - то я мечтал бы только о тебе. - А что, - пробормотал я, подаваясь ему навстречу, - сейчас никакой нет? Совсем-совсем? - Чего? - прервав поцелуй, недоуменно глянул он. - Ты сказал: “Если бы у меня была мечта”, - повторил я. - Значит, сейчас у тебя мечты нет? - Вот так чтобы глобальной - нет. - И тебе… не знаю, не грустно по этому поводу? Он улегся поудобнее, подпер кулаком голову и переплел пальцы свободной руки с моими. - Чем дальше, тем больше мне кажется, что лучше ее не иметь. - Совсем? - Если под мечтой понимать что-то глобальное, огромное, космического масштаба, то да - совсем. - И тем не менее, мы только и слышим, как важно следовать мечте, - возразил я. - Буквально из каждого утюга. - Во-первых, нет никакой гарантии, что ты ее достигнешь, - он пожал плечами. - Об этом из утюгов никто не вещает, но факт остается фактом: даже если ты делаешь все, что в твоих силах, чтобы ее достичь, мечта вполне может остаться всего лишь мечтой, а это, как ты понимаешь, слегка демотивирует. - Ну, если так рассуждать… - Вот взять Гитлера, например. - Гитлера?.. - Гитлер очень любил рисовать, а его не взяли в Академию. И мы знаем, - он склонил набок голову и красноречиво приподнял бровь, - мы все отлично знаем, чем это закончилось, не так ли? - Дружище Адольф стал вегетарианцем? - невинно предположил я. - Именно, - фыркнул он. - Видишь, к каким печальным последствиям приводят нереализованные мечты. - С этим трудно не согласиться. Но это нереализованные мечты, а у кого-то они вполне сбываются. - У кого-то сбываются, это правда. Но опять же: всегда ли ты уверен, что твоя мечта - именно твоя? - Например? - Например… Эти жуткие конкурсы красоты для детей. Помнишь, мы смотрели документальный фильм? - Ужас, - я невольно передернул плечами. - Не то слово, - согласился он. - Эти маленькие девочки с таким толстым слоем грима на лице, который не каждая драг-квин отважится носить, с фальшивой тиарой на голове, в этом раздутом платье, которое более всего напоминает свадебное - и от этого, конечно, просто мурашки по телу… Помнишь, у них брали интервью, и каждая из них говорила, что победить в этом конкурсе - это самая заветная ее мечта?.. И уж, конечно, кристально ясно, чья это мечта на самом деле. - Ну это же, наверное, скорее какое-то исключение? - предположил я. - Вот эти конкурсы красоты. Есть же… не знаю, спорт?.. Или то же самое искусство?.. Театр, балет? - Мне кажется, в мире не так уж много людей, которые нашли собственную мечту, - проговорил он задумчиво. - В большинстве случаев, осознанно или бессознательно, мы всего лишь следуем навязанному нам образу. - Кем навязанному? - Родителями, партнером, общественным мнением - кем угодно. У каждого есть свои триггеры и болевые точки, позволяющие нами манипулировать. Я вздохнул. - Но даже если у тебя есть собственная мечта, - он продолжил рассуждать, - что-то действительно что-то огромное и масштабное - как и положено мечте, - то скорее всего, ты будешь работать всю жизнь, чтобы ее добиться. И вполне вероятно, что, когда наконец добьешься, будешь уже слишком старым, чтобы по-настоящему наслаждаться результатом. - В этом есть свой смысл, - не мог не признать я. - То есть ты действительно считаешь, что мечты лучше не иметь? Совсем никакой? - Если что-то и иметь, то не мечту, а множество краткосрочных целей. Не пытаться засунуть в рот все яблоко целиком, а разрезать на дольки. - То есть быть микро-амбициозным? - Да, что-то вроде. Если раздробить мечту на множество целей, то сразу становится понятно, что нужно сделать, чтобы их достичь: какие навыки получить, чему научиться, сколько времени это может занять и так далее. - И какие же у тебя микроцели, Холм? - подначил я. - Только не говори какой-нибудь банальщины вроде “жить так, как будто твой каждый день - последний”!.. Давай, ты у нас селебрити теперь, порази меня чем-нибудь оригинальным. Чуть нахмурившись, он помолчал, покусал губы. - Селебрити… Быть селебрити - это последнее, чего мне хотелось бы. - Почему? - Когда ты селебрити, - он показал кавычки в воздухе, - люди интересуются только тем, кто ты - сам ты, а не тем, что ты делаешь. Это как король с королевой. - Наши? - Любые. Твоя единственная работа - быть собой. Единственное, что ты производишь - это только себя самого. Твой образ, твою одежду, твои волосы. Не твои способности, не то, что ты делаешь, не твои достижения - только то, как ты выглядишь, в какой одежде ходишь, в какие клубы и так далее. Ты никому ничем не помогаешь, ничего не меняешь в мире к лучшему. Ты просто глянцевая картинка, не более. Я не хочу быть картинкой. Я был ею однажды и больше никогда не хочу. - Но ведь в том, чтобы тебя знали, есть и преимущества, - осторожно возразил я. - Известность - это другое. Известность - это имя, а имя далеко не всегда связано с популярным образом. - То есть против известности ты ничего не имеешь? - До определенных границ. Он тихонько сжал мою ладонь, и я в ответ сжал его: мы оба слишком хорошо знали, какую роль в нашей жизни эти границы играют. - Значит, это и есть твоя микроцель? - уточнил я затем. - Оставаться известным? - Одна из, - кивнул он, а потом вдруг хитро прищурился. - Еще я намерен написать книгу. Час от часу не легче. - Что, прости?.. Мне показалось, ты сказал... Написать книгу?! - А почему, собственно, ты так удивляешься? Как будто я не могу написать книгу!.. Вот возьму и напишу. Прямо сегодня же и начну. Или нет... лучше завтра. Завтра у нас что, суббота?.. Вот завтра сразу после завтрака сяду и напишу. Две главы подряд. Или даже три. Я засмеялся. - И о чем же будет твоя книга, позволь спросить? Он немедленно принял важный вид и торжественным голосом сообщил: - О трагедии фермерских животных на свободном выгуле. - О какой еще трагедии?! - Смотри, - поминутно фыркая, он пустился рассуждать. - Все эти куры, коровы и свиньи, которые день-деньской гуляют по травке, дышат свежим воздухом и греются на солнышке. Общаются друг с другом, заводят романтические знакомства, семьи, берут ипотеку, в конце концов. Покупают электрокар с увеличенным объемом двигателя. Словом, всячески радуются жизни. А потом - раз! - и все. Финито. Секунду назад ты думал, брать ли с собой зонтик, рассуждал о ценообразовании в сфере информационных технологий, у вас был запланирован круглый стол с участием очень известного в своей области гуся, а потом бац! - и ты стейк. По-моему, это ужасно жестоко. - То есть… ты решил отказаться от мяса? Ты это хочешь сказать?.. - Нет, - помотал головой он. - Но тебе не кажется, что лучше съесть свинью, которая была глубоко несчастна, чем ту, у которой были семья, друзья и насыщенная профессиональная жизнь? По синеве вовсю скакали чертики, он смеялся и смотрел на меня, ожидая ответа, а я думал, неужели когда-то было время, когда я жил без него? Неужели когда-то были дни, когда я не видел этого калейдоскопического свечения в его глазах? Как это было? Как я жил тогда? Как посыпался каждое утро? Зачем?.. - Если бы тебя не было, Холм, тебя надо было бы придумать. - Этому я тоже планирую уделить время в моей книге, - довольно кивнул он. - Кто бы сомневался. - Да. Когда закончу, прочту ее тебе вслух - от корки до корки. - Не надо, - фыркнул я. - Очень даже надо, - он захихикал и снова полез целоваться. - Прикую тебя наручниками к кровати, чтобы ты никуда не делся. И прочту. А особо важные главы - по два раза. - Но за что?! - Не “за что”, а “зачем”. - И зачем? - Чтобы проверить границы твоей любви и принятия, разумеется. - Думаешь, это хорошая идея?.. Учитывая стоимость услуг адвоката по разводам? Поджав губы, он скосил глаза в сторону, покачал головой, будто взвешивая “за” и “против”, а потом хмыкнул: - Я верю в нас. А кроме того, никуда ты все равно не денешься: у нас два потенциальных трупа закопано в саду, мы теперь связаны на всю жизнь. - Это аргумент, - не мог не согласиться я, подставляя лицо под его губы. - А еще… - Разумеется. - Как только закончу с книгой, пойду и сделаю пирсинг. Это моя следующая микроцель. - Какой еще пирсинг, где?! - Везде. Где только получится - во всех местах. - Что за… - Да-да, - он просиял и бросился перечислять. - Ухо проколю, нос, бровь еще. В соски штанги вставлю, в пупок... “Принца Альберта” опять же, я давно собирался. Правда, я слышал, его приходится снимать, если кто-то... ну… слишком узкий. Но, думаю, именно эту проблему мы решим, ты как считаешь? - он замер и уставился на меня распахнутыми от преувеличенного воодушевления глазами. - Придумаем что-нибудь, правда? - Не знаю, что ты собрался придумывать, - засмеялся я, отпихивая его руку, которой он под шумок уже энергично зашарил у меня по бедру, стараясь залезть под ремень джинсов, - но я не собираюсь спать ни с кем, кто похож на жертву изнасилования степлером. - Нет? - Нет. - Ладно, - подозрительно быстро согласился он. - Тогда татуировку. - Кто бы сомневался, что у тебя на все готов ответ. И какую же? - Какую-нибудь большую. На все тело. Прямо вот отсюда… Он провел ребром ладони чуть ниже подбородка, а потом поднял вверх ногу и покрутил носком. - … и прямо до туда. Прямо вот до пальцев. Я представил его, с головы до пят разукрашенного традиционными мотивами якудза, с каким-нибудь драконом на заднице. - А еще, и это моя следующая микроцель… Еще я встану на учет в качестве донора органов. - Только не говори, что мозга, - я изобразил озабоченность, - это было бы чересчур жестоко. Он громко фыркнул, но тут же спохватился: опустил уголки рта и обидчиво надул губы. - Вот когда ты так говоришь, мне снова кажется, что ты совсем меня больше не любишь. И зря: я очень хороший. И умный. - И скромный. - Трудно быть скромным, когда ты такой… ну… - ... великолепный? - подсказал я. - Как мечта. - Ты же говорил, что мечту лучше не иметь? - То я говорил про обычную мечту, - он цокнул языком. - А то - я. Большая разница. - Понятно. Ну раз с мечтами у тебя так строго, то тогда, - я пожал плечами, - тогда ладно. Забудь. - Что забыть? - Ничего. Не бери в голову, я просто я так сказал. - Нет, подожди! - предсказуемо загорелся он. - Ты что-то хотел сказать. Я же вижу! - Я хотел сказать, что ты совершенно прав, Холм: мечтать вредно, лучше не мечтать. Меньше разочарований, не так ли? - Говори немедленно! Лениво поблуждав взглядом вокруг, я почесал за ухом Уно, нарочито широко зевнул. Он ждал, блестя глазами и едва не подпрыгивая от нетерпения. Вдоволь насладившись паузой, я наконец "соизволил": - Если тебе так хочется знать.... Вот та ступка… - Какая ступка? - Для специй. - Вот та?.. Та самая?! - Та самая, - я кивнул, с трудом удерживая серьезный тон, до того комично он выглядел. - Мраморная, весом в шесть тонн. Или в двадцать - по крайней мере, именно так она и ощущалась. И еще пестик к ней, на полторы тонны. Ты их заприметил в магазине… - …в Риме, да! - В Риме. У тебя тогда было такое выражение лица, как будто ты только что кончил. - Все ты врешь! - смеясь, запротестовал он. - Не было у меня никакого такого выражения! - Это ты кому-нибудь другому расскажи, - хмыкнул я. - Кому как не мне знать все твои выражения. Ты же потом больше ни о чем не мог говорить часа два как минимум! Только о том, какая это прекрасная и полезная вещь, которую просто необходимо иметь дома. И как ты всегда о такой мечтал. С самого детства, буквально как родился!.. Два часа тебя совершенно невозможно было заткнуть, Холм. Два часа!.. Прямо как после того, как ты кончаешь. Припоминаешь?.. - Не было такого! - Не было, угу. - И что с ней? - С чем? - Со ступкой! - он шутливо ткнул меня кулаком в плечо. - Быстро говори! - А ничего, - с самым невозмутимым видом я покачал головой. - Вот буквально ничего тебе с ней не светит, приятель. Я ее отправлю обратно - первым делом в понедельник. Как говорится, нет мечты - нет и ступки. - Так ты ее все же купил?! - В общем-то да. Заказал. Издав радостный возглас, он окончательно повалил меня на землю, подмял под себя и снова накинулся с поцелуями. - И тащил потом с почты, как полный идиот! - продолжил я, сам уже не сдерживая смеха. - У меня, может, теперь травма! - Травма чего? - Спины! И вообще - всего меня!.. - Ужасно мило с твоей стороны так страдать ради ближнего… Ты ужасно милый... Я так тебя люблю, прямо невозможно!.. - Какая жалость… что все равно придется отправить ее назад… и вино… - ... люблю, люблю… Какое вино? - Апельсиновое... Я обнял его за шею, припал ко рту и стал вылизывать, более не в состоянии противиться стремительно накатывающему возбуждению, теряя контроль и путаясь в словах: - … ты выпил три бутылки… или пять… в Севилье… оно было такое… у него был оглушительный аромат… и ты потом… Холм… ты оглушительный… ты оглушаешь меня… прошло столько времени, а ты все так же… Он вдруг оторвался от моих губ, навис сверху - растрепанный, запыхавшийся, с мгновенно вспыхнувшими по скулам и на шее ярко-розовыми пятнами. Я завел колено ему между ног, он шумно втянул сквозь зубы воздух и прикрыл глаза. Когда он открыл их снова, синеву уже полностью заволокло матовой темнотой.