Цвет оптимизма и радости

- Иди ко мне. Господи, подумал я. Господи, господи, господи. Неужели это когда-то кончится? А вдруг это когда-нибудь кончится?.. Он был горячий, невозможно горячий, словно пылал изнутри. Я ласкал губами его шею, он покорно и слепо откидывал голову, открывая ее, обнажая кадык, и от этой его беззащитности меня пробивало судорогой, мне хотелось одновременно вгрызаться в него зубами и долго, до изнеможения, нежить в объятиях. Когда я спустился по груди, оставляя за собой влажный, стынущий след, и взял в рот сосок, уже потемневший и твердый, он вздрогнул и с шумом втянул воздух. Я обласкал его во рту, чуть потерся зубами, потом переключился на второй. В какой-то момент пространства для дальнейших маневров стало слишком мало, и я вынужден был оторваться от него - ненадолго, только чтобы стянуть вниз джинсы вместе с боксерами, но и это секундное промедление ощутилось вполне четким разочарованием. Он надсадно дышал, то и дело облизывая губы, под кожей ходуном ходили ребра, живот конвульсивно подергивался. Не сказать, чтобы у него был пресс: на регулярные походы в спортзал у него никогда не хватало терпения, и живот ниже пупка, когда я клал на него ладонь, был мягким и поддавался легко, а когда он лежал на спине и потягивался, то и вовсе западал. Но целовать его, вжиматься лицом, покусывать и лизать - это было совершенно отдельное удовольствие. Иногда, если утром никуда не надо было спешить, и мы могли подольше поваляться в кровати, я выбирал момент, когда он вот-вот снова соскользнет в дремоту, набирал в грудь побольше воздуха, а потом наклонялся, плотно обхватывал губами кожу и с оглушительным ревом выдувал ему в пупок. Он просыпался мгновенно: дергался, подскакивал – весь всклокоченный, с торчащими в разные стороны волосами, а потом заразительно хохотал, пытаясь оттолкнуть мою голову. Все время, сколько я его знал, он находил какое-то особое удовольствие в глупых, детских шутках, и эта была самой детской и самой глупой, на которую я был способен. Впрочем, сейчас шутить мне не хотелось. Когда я наконец оказался перед ним на коленях, то поднял голову и посмотрел на него. Мое личное, персональное божество стояло передо мной абсолютно нагим, в его глазах бушевало темное и голодное, и от этого взгляда у меня буквально скручивало между ног. У него стояло крепко, красиво, член почти полностью прижимался к поджавшемуся животу, на головке матово поблескивала капля смазки. Я осторожно размазал ее подушечкой пальца, а потом высунул язык и широко лизнул вдоль всего ствола от основания до самого верха. Он снова втянул воздух сквозь сжатые губы и простонал, эхом вторя моему собственному низкому мычанию – я не смог бы сдержать его, даже если бы и старался, до того восхитительной, невероятно нежной и теплой ощущалась его кожа на вкус. Положив руку мне на голову, он провел ладонью по волосам, заглаживая их от лица, а потом его взгляд скользнул мне на губы и замер там. - Твой рот, - заторможенно, будто в трансе, сказал он, - как я люблю твой рот… Медленно надавив большим пальцем мне на нижнюю губу, он чуть оттянул ее вниз, и я почувствовал, как ее касается набухшая головка. Чуть поддразнивая, я погладил уздечку самым кончиком языка, а потом легко подул туда. Смотря все так же остекленело, он снова облизал губы и машинально, едва осознавая, что делает, толкнулся вперед. Когда я наконец накрыл его ртом и сразу же, больше не дразня и не медля, пропустил член в горло, его буквально подбросило. Он выгнулся дугой, упираясь лопатками в стену, а потом издал хриплый, протяжный стон. Я почувствовал слабую вибрацию - у него задрожали колени. Наощупь я нашел его руку и направил к затылку, тут же ощущая, как его пальцы крепко вплетаются в волосы. Обхватив его руками за бедра, я стал насаживаться на изнывающую плоть, то проходясь по стволу, забирая в рот и посасывая яички, то втягивая щеки и с наслаждением выласкивая налитую, тугую головку, обводя ее языком, прижимая к щеке или потираясь небом. Он сочился мне в рот солоновато-сладким и гортанно выдыхал каждый раз, как я сглатывал, сокращая горло и создавая давление. В какой-то момент я пережал основание ладонью и снова поднял голову, чтобы посмотреть на него. Широко распахнутыми, слепыми глазами он смотрел прямо перед собой. - Холм, все хорошо?.. Тебе хорошо? Он дрогнул, словно я неожиданно вырвал его из какого-то забытья, перевел на меня совершенно пьяный взгляд человека, у которого все плывет перед лицом. Так ничего и не ответив, он медленно прикрыл веки и тяжело, гулко сглотнул. Напоследок я вобрал его в себя еще раз, прошелся языком по всем самым чувствительным местам, пососал головку, несколько раз выпустив ее изо рта с глухим, чавкающим звуком, приласкал сочащуюся шелковой смазкой щель уретры. Потом, цепляясь пальцами за бедра, поднялся вверх. Продолжая ласкать его одной рукой, другой я притянул его за шею и вжался ртом в открытое горло, прикусывая и зализывая покрасневшую, будто огнем горящую кожу. Он пытался отвечать, возвращать ласки, но я перехватывал его приоткрытые на судорожном вдохе губы, и он предсказуемо терялся в ощущениях. Не знаю, почему, но сегодня я хотел вести сам. Более того, сегодня это было критически важным. Я хотел, чтобы он расслабился и не думал о том, что должен позаботиться обо мне. Мне было необходимо сделать ему так хорошо, чтобы он забылся и не думал ни о чем вообще. Собственное возбуждение уже давно было гулким и тянущим, но все еще терпимым, и мне хотелось быть способным видеть его, видеть и чувствовать его наслаждение так долго, как только возможно. Я избавился от остатков одежды, потянул его в сторону кровати, и, когда он сел на край, чуть нажал на плечо, давая знак лечь на спину. Он послушался, после чего, приподнявшись на локтях, стал всматривался в меня, тяжело дыша и часто сглатывая. Встав на кровать коленями, я мягко развел его ноги, и от этого жеста его словно окатило изнутри кипятком: член резко дернулся, вплотную прижимаясь к напряженному животу, по коже бросились мурашки. Он крупно вздрогнул, в изнеможении прикрыл глаза и простонал сквозь сжатые зубы. Остатками разума я понимал, что он ждет от меня действия, и как можно скорее, но именно сейчас, в эту минуту, заставить себя сделать первое движение было невыносимо трудно, почти невозможно. Он лежал передо мной, будто люксовый, штучный товар на витрине самого дорогого бутика, лежал и ждал, готовый на этот раз принять меня в себе, готовый подчиниться - я нечасто видел его таким в постели. Если уж быть откровенным, я нечасто видел его в постели вообще, нечасто мог, а точнее сказать, был в состоянии разглядеть. Он управлял всеми моими органами чувств, слухом, зрением и обонянием, он задавал тон, и я следовал ему - так было всегда, и я ничего не смог бы с этим поделать, даже если бы захотел. Так что теперь, когда выпала возможность смотреть на него, я смотрел. Смотрел, и… Не просто смотрел, я буквально обмирал оттого, как роскошно он выглядел. Как откровенно, порочно, невероятно... роскошно. Не знаю, быть может, кому-то он казался вполне обычным или просто милым. «Симпатичным”. Очаровательным – и не более. Но не перед этими “кем-то” он лежал сейчас, раскинув колени, с пятнами румянца на лице и груди, то и дело проводя языком по ярким, сочным губам, смотря широко распахнутыми глазами, в которых синева была матово-темной и плотной, зовущей и бесконечной, как колдовской колодец, в который вы бросаете монетку, но так и не слышите звона на дне. Не эти “кто-то” могли видеть его таким… таким нереальным, и поэтому не им было судить. Его грудь снова судорожно поднялась, ресницы дрогнули - мое промедление начинало причинять ему боль. Чуть подаваясь бедрами вперед, он машинально развел ноги еще шире, так что связки в паху натянулись, и мой рот тут же наполнился вязкой слюной. Я сглотнул ее натужным, пересохшим горлом. Господь милосердный. - Нам надо тебя… - начал я и не смог закончить, не хватило воздуха. Он понял: тоже сглотнул, пошарил рукой в изголовье и бросил мне тюбик. Мгновение - и сорванная крышка улетела куда-то на пол, по пальцам полился лубрикант. Я двинул рукой по своему члену, а потом провел между его ягодиц и осторожно нащупал отверстие. Он задохнулся - больше от предвкушения, чем от ощущений. Вход в его тело был сжатым, и мне потребовалось время, чтобы проникнуть в него - сначала одним пальцем, потом двумя. Он хмурился и кусал губы, по горлу вверх-вниз перекатывался кадык. Чтобы как-то его отвлечь, я прижимался ртом к внутренней стороне его бедра и ласкал его член то другой рукой, то наклоняясь и обхватывая его губами. Должно быть, в какой-то момент терпеть ему стало совсем невмоготу: он нашел мое запястье и потянул в сторону. Секунду-другую я противился давлению его руки, понимая, что еще слишком рано, и что когда я войду в него по-настоящему, первые ощущения будут далеко не самыми приятными. В конце концов, мы действительно не так уж часто менялись ролями в постели, сегодня было определенно более исключением, нежели правилом. В конце концов он нахмурился и помотал головой, давая знак, что больше не может. Я осторожно вытянул пальцы, взял за щиколотку одну его ногу и положил себе на плечо. Его член снова дернулся и побагровел от приливающей крови, на лбу выступила испарина. Он открыл рот и, неотрывно на меня глядя, задышал хрипло и совсем поверхностно. - Только… не останавливайся… Я притерся щекой к его голени, поцеловал светлую кожу, а потом направил член между ягодиц и стал входить. Он охнул и выгнулся, почти вставая на лопатки, с надсадным шумом втянул воздух сквозь крепко стиснутые зубы. Войдя до конца, я уперся кулаками в смятые простыни и навис над ним, всматриваясь в потемневшее от боли лицо. - Как ты?.. Нормально?.. Зажмурившись так, что ресницы почти исчезли, он обхватил меня рукой, пытаясь прижаться, прильнуть как можно ближе, и молча стиснул коленями. Я опустился на локоть, почти лег ему на грудь, тронул поцелуем крепко сжатые губы, ласково погладил их языком, раскрывая ему рот точно так же, как внизу раскрывал членом. Наконец он задышал ровнее, резкий залом у переносицы исчез, черты лица расслабились. По-прежнему целуя его, я подался назад, а потом медленно вставил снова, и тут он застонал так протяжно и сладко, что у меня задрожали колени и поплыло в глазах. Один раз, другой… На третий он толкнулся сам, направляя меня в свою восхитительно тугую и горячую глубину. Я задвигался, снова и снова всаживая член между его раскрытых бедер, теперь уже не прерываясь, но все еще не слишком быстро, как можно дольше пытаясь оттянуть тот момент, когда удовольствие обрушится на нас неуправляемым шквалом и понесет за собой, точно ветви по горной реке. Он впивался короткими ногтями мне в спину и поясницу, то и дело скользя по взмокшей коже, и стонал подо мной, и от этого звука, оттого, что ему хорошо, что я делаю ему хорошо, от ощущения его губ, поддающихся моим, - от этого я просто терял рассудок. Не смотреть на него сейчас было бы преступлением, и я заставлял себя держать глаза открытыми, распахивал их до ломоты в висках, боясь пропустить, как, уже совершенно не владея собой, он запрокидывает голову, как кривятся его губы, когда я проезжаюсь по простате, как в них впиваются влажно поблескивающие зубы. Как дрожат его ресницы, приоткрывая белую полоску закатившихся глаз, как липнет ко лбу темно-русая, тяжелая от пота прядь волос, как по скулам стекает на шею и грудь до самых сосков жаркий румянец. Мой член входил в него раз за разом, с оттяжкой, смазанный, скользкий и гладкий, но не от этого я сходил с ума, не от разрастающегося удовольствия внутри, внизу живота, или, вернее, не только от него. Я смотрел перед собой, смотрел на него, как он до побелевших костяшек стискивает угол подушки, и в мозг било чем-то ошеломительным и горячим. В какой-то момент я понял, что больше не могу держать этот размеренный ритм, удовольствие начинало становиться мучительным, выматывающим. Я сел на коленях, уперся в постель, крепко схватил его одной рукой за голень, а другой где-то у бедра. Он приподнялся на локтях, пытаясь найти меня глазами, и взгляд у него был мутный и совершенно безумный, как у религиозного фанатика в состоянии транса. - Сильнее, - пробормотал он будто в забытьи. Я снова двинулся, вязко и тяжело, разгоняясь, а потом стал стремительно наращивать темп и вбиваться в него безостановочно, грубо и резко, улетая сам и увлекая его за собой. Он хрипло вскрикнул, упал обратно на подушки и заметался, то комкая простыни, то накрывая лицо сгибом предплечья, то кусая ребро ладони. У меня шумело в ушах, пот заливал глаза, под веками то и дело вспыхивало, но остановиться сейчас, даже хотя бы замедлиться, я не смог бы даже под угрозой смерти. Казалось, и он, и я попали в огромную неуправляемую центрифугу, где нас с каждой секундой все тоньше размазывает по стенкам. Горячая спираль внутри пошла раскручиваться, низ живота прошила острая и сладкая судорога, и почти сразу я почувствовал, как он буквально завибрировал всем телом. Я только успел обхватить ладонью его болезненный, налитый член, как пространство вдруг оглушительно хлопнуло и разорвалось пополам, с головой накрывая нас обоих плотной пеленой из частых, жгучих, колющих синим разрядов. Он сжал меня своим жарким, будто расплавленным нутром, рефлекторно сокращая мышцы, выдаивая, высасывая все до капли, и одновременно, до треска натягивая в кулаках простынь, сильными точками излился мне в руку. По инерции я еще пару раз дернул бедрами, а потом застыл, уткнувшись лицом ему в ногу и ртом хватая воздух. Меня качало на обжигающих волнах, разливая по телу насыщенные, блаженные потоки оргазма. Когда их напор стал снижаться, я, как мог осторожно, вышел из него - ни он, ни я не сдержали при этом стона, - а потом рухнул на подломившихся локтях рядом. Он тоже обмяк и распластался на постели, заходясь грудной клеткой. Чуть позже, когда сердце перестало барабанить в ребра, я обхватил руками его шею, притянул к себе и прижался лбом ко лбу. - Я люблю тебя, Холм, - выдохнул я, целуя приподнятый уголок губ, тонкую морщинку рядом, и тут же будто проваливаясь в теплую, нежную, влажную роскошь его рта, - я… тебя… люблю... - Я люблю тебя тоже, - он глубоко вздохнул и полностью расслабился, - очень, очень... очень... На последних словах он закрыл глаза, снова вздохнул, и я понял, что он отключается. Нащупав одеяло, я укрыл его, чуть подтолкнул по спине и у плеча, создавая теплый кокон, пальцем убрал прилипшую к виску прядь и устроился на подушке рядом. Усталость и расслабленная нега все накрывали все быстрее, погружая в дремоту, но мне по-прежнему не хотелось упускать его из вида. Я смотрел на него и думал: какой же он невероятный. Сейчас, когда мирно спал, и буквально несколько минут назад, когда лежал, вытянувшись передо мной, податливый, с длинными руками и ногами, запрокидывая голову и теряя рассудок от частых и резких толчков внутри. Моих частых и резких толчков. Моих. Я думал о том, какой он невероятный. И как все же удивительно и потрясающе, что он оказался в моей жизни. И моей постели. И что, встретив его, я уже вытянул свой самый счастливый билет и рассчитывать на большую удачу, включая положительные рецензии на дебютные спектакли, было бы просто глупо. Об этом - и еще о том, какая нежная и мягкая ямочка у него за мочкой уха, как сладко и уютно она пахнет, и что в этот раз я не успел уделить ей должного внимания. “Как только он проснется”, - подумал я и закрыл глаза.