Испытание Любовью

Я лгал. Яростно отталкивая протянутые руки, уверял что не нуждаюсь ни в чьей помощи. Заботе. Любви. Жажда власти снедала душу и тело, дотла выжигая прочие чувства. Привязанность – ничто иное, как слабость, не присущая истинному богу. Однажды поддавшись соблазну, я перестал бы себя уважать, ведь победа над собой – высшее из достижений. Молнии вспыхивали столь ярко, что пробивали сквозь плотно сомкнутые веки – тем более непроглядная тьма наступала вокруг сквозь мгновение. Контраст получался поразительным. Открыв глаза, Новый Бог в который раз узрел гибнущий мир. Мир, который обрел, но не сумел сохранить. Я отвергал не задумываясь. Без колебаний. Без оглядки. Без сожалений. Ведь каждый из вас был лишь средством к достижению цели. Ступенью, оставляемой позади на пути наверх. По крайней мере, так мне казалось. Проклятое зрение более не мешало – разрушения давно достигли точки невозврата, так что Бог видел все вокруг таким, каким то стало за время недолгого «правления» – больным, искалеченным, мертвым. Обреченность витала в воздухе, пропитывая его насквозь, луч надежды угас безвозвратно. Вместе с Ней. Я верил в высшую цель – и действовал соответственно. Казалось бы, нужно всего лишь накрепко захлопнуть дверь в сердце, растоптать робкие, едва зародившиеся чувства. Так просто, когда в награду целый мир. Цена не высока. И ведь я почти преуспел… Почти. Сидя на руинах Башни – последнего оплота, также не устоявшего под напором необратимых разрушений, Рейстлин угрюмо созерцал дело рук своих. Дело всей своей жизни. Можно сказать, в первом ряду – подходящее место для павшего Бога. Сколь злая ирония. Я проиграл. Сам себе. Ослепленный жаждой власти, забыл о том, что будет после, ведь чувство собственного превосходства обесценивается в одиночестве. Жаль, что осознание запоздало. И вот теперь – на обломках рухнувшего мира – пришло время признать горькую правду. Звезды гасли одна за другой, и постепенно на небосклоне не осталось ничего, что могло бы поспорить с неотвратимо надвигавшейся Тьмой. Всепоглощающей. Абсолютной. Вечной. Мрак, столь идеально подходивший к цвету черной мантии, сгущался, подбираясь все ближе, и даже свет посоха не мог более его рассеять. Хрустальный шар в лапке дракона еле тлел – силы бывшего Бога таяли. Я лгал. Всем, включая себя. И – самое страшное (!) – слепо верил в собственную ложь... ... Проснувшись, словно от толчка, Рейстлин некоторое время провел неподвижно, силясь убедить себя, что видел сон. Ночной кошмар, который без следа рассеется с первым же лучом восходящего солнца. Получалось так себе. Дыхание мага с присвистом вырывалось из искалеченных легких, едва не срываясь на хрип, лоб покрывала холодная испарина, а сердце бешено колотилось о ребра, угрожая и вовсе выпрыгнуть из груди. Тьма клубилась в углах спальни, протягивая к нему свои цепкие когти, дабы запустить их в и без того истерзанную душу, вывернуть ее наизнанку, а затем разорвать в клочья. В ушах волшебника все еще стоял издевательский шепот Богини, то и дело переходивший в нарастающий, подобно грозовым раскатам, хохот. «Ты проиграл». Погнался за иллюзией, так и не сумев отличить истину. Горло стиснуло спазмом, но крик так и застыл на устах, ибо щеки его вдруг коснулась невесомая ладонь, вслед за чем на губах расцвел след поцелуя. Мягкого. Трепетного. Чуткого. Совсем не такого, какими ранее истязала сознание Темная Госпожа. – Тише, тише... – прошептала Крисания, продолжая ласково гладить чародея по седым волосам. – Все хорошо, я рядом. Взгляд ее лучился добротой и бесконечной нежностью, отгоняя прочь призраков прошлого. А исходивший от нее Истинный Свет вынудил Тьму дрогнуть, хватка Бездны отпустила – словно упал с души тяжкий груз, разжались когтистые пальцы. Впервые за последние несколько часов вдохнув полной грудью, маг в изнеможении прикрыл глаза, борясь с остатками наваждения. Придвинувшись теснее, жрица крепко обняла его одной рукой, удобно пристраивая голову на плече, как делала всегда, когда волшебника мучили кошмары. Ладонью дотронувшись до его груди в районе сердца, дева одними губами прочла успокаивающую молитву, с радостью чувствуя, как успокаивается под кончиками пальцев мечущееся сердцебиение, как расслабляются напряженные, словно натянутая тетива, мышцы и сходит на нет изматывавшая тело нервная дрожь. Как тянется навстречу измученный дух, стремясь навсегда сбросить удушающие оковы Мрака. Все хорошо, я рядом. Аккуратно обвив за талию, Рейстлин привлек супругу ближе, а затем легонько коснулся губами ее макушки, вдыхая аромат волос и все еще не до конца веря в происходящее. Словно боясь, что та ускользнет сквозь пальцы, как сотни миражей, подсылаемых Такхизис ранее. Смеясь и издеваясь в ответ на протянутые вслед руки. Уйдет. Исчезнет. Растворится. Посеяв в душе лишь чувство всепоглощающей пустоты, одиночества и... Отчаяния. Но Крисания осталась. Пробормотав что-то в полудреме, жрица прильнула крепче, носом практически уткнувшись в шею мага, щекоча неестественно золотистую кожу. Тепло ее тела успокаивало, а размеренное дыхание помогало справиться с остатками морока – ночной кошмар постепенно отступал, утрачивая над сознанием волшебника свою разрушительную власть. Время шло. Спугнутый сон возвращаться не спешил и, лежа в темноте, Рейстлин старался лишний раз не двигаться, дабы случайно вновь не потревожить спящую. Взгляд его неспешно путешествовал по залитой светом трех лун спальне, исследуя знакомую обстановку, а также невольно отмечая изменения по сравнению с «прошлой» жизнью. Вот, например, в ранее незанятом углу теперь притаился небольшой столик, за которым Крисания так любила проводить время по утрам, с улыбкой проводя изящным костяным гребнем по струившимся по спине локонам. Гребень, кстати, и сейчас покоился там же – рядом с несколькими склянками, заключавшими в тонких стенках своих благовонные средства по уходу за кожей и волосами, аромат которых он так любил вдыхать, зарываясь лицом в шелковые пряди. Взгляд волшебника скользнул дальше, наткнувшись на аккуратный букетик у окна, собранный жрицей накануне – и где, спрашивается, ей только удалось найти живые цветы?! В Шойкановой-то Роще. Однако факт оставался фактом: на ночь бутоны слегка закрывались, но все равно распространяли сладковато-притягательные нотки, совсем не похожие на дух тления, разложения и смерти, присущий всему, что так или иначе относилось к владениям вокруг Башни. Переместившись правее, взор мага на мгновение замер на массивной подставке красного дерева, где рядом с Оком Дракона светился спокойным светом медальон Паладайна, а затем перепрыгнул на кресло, на чьей резной спинке вместо одной мантии теперь угадывалось две... Черная и белая. Две крайности. Две грани. Две противоположности, столь органично дополняющие друг друга. Как и их обладатели. Увлекшись созерцанием, волшебник не заметил, как мысли его стали путаться, сливаясь потихоньку в один нестройный поток, стремившийся размеренным течением своим унести его прочь за границы сознания. И Рейстлин не сопротивлялся – лишь крепче прижимал к себе Крисанию, всем существом своим ощущая, что Тьма более не рискнет сегодня протянуть к нему свои цепкие пальцы... Сегодня и никогда. ...Свет трех лун осветил чародейские покои, выхватывая из темноты очертания одних предметов, а другие погружая в тень. Луч его неспешно прошелся по книжным полкам, сверкнул отражением на стеклянных колбах, а затем взобрался по сползшему покрывалу к изголовью кровати, дабы на мгновение задержаться на лице спящего мужчины: грудь мага вздымалась равномерно, дыхание выдавало спокойный сон. А тихая улыбка на губах подсказывала, что на истерзанной душе его, наконец, воцарился покой. Впервые за много лет.