заставь меня почувствовать

— Ты никогда не думал о том, чтобы бросить консерваторию? Совсем тебя редко видеть стал, — Чонгук шутливо склоняет голову набок — хотя не уверен на все сто процентов, ощущения смутные и помнятся только реплики в основном. Случайно пинает камешек носком ботинка, когда по-детски пару раз мотает ногами из стороны в сторону. — А ты художественный? Вполне себе совпадем по графику, — парирует Юнги, подтягивая к себе ноги. Чонгуку ужас как хочется прикоснуться к нему, но он только ткань рукавов оттягивает и в кулаки сжимает. — Туше, — Чонгук улыбается, замораживая взгляд где-то в области коленей. — Но вообще думал, когда на втором или каком курсе нескольким преподам под горячую руку целый месяц попадался. Казалось, что прокляли, — посмеивается. Хочется глянуть на собеседника, но Чонгук почему-то стесняется, что странно — общаются ведь не первый год. Тема с Юнги и музыкой кажется запретной по различным причинам — то, как он ей дорожит, как она делает ему больно и как ускользает из рук. Чонгук не берется утверждать перечисленное, потому что Юнги никогда напрямую не говорил с ним об этом. Это всегда были какие-то расплывчатые фразы, слишком прозрачные намеки или недоговоренности — и может Чон действительно себе надумал. Чонгук просто видел хмурое лицо — какой-то его не совсем повседневный оттенок, изжеванные в кровь губы и — субъективно — нежелание продолжать разговор в том же направлении. В моменты молчания Чонгуку всегда хотелось что-то сказать, потому что он привык цепляться за ситуации, людей, мир. А в голове, как назло, ничего. В такие моменты, когда ему хочется поговорить, но не о чем — а из Юнги инициатор диалога так себе, у него в глазах только и делали, что собирались злые слезы, норовя вырваться. — Сейчас-то хоть как? — Юнги совсем невесомо касается пальцами его сжатых кулаков, заставляя крупно вздрогнуть. — Никому больше под руку не попадаешь? Чонгук таращится на миновскую руку поверх своих, глупо улыбнувшись. Тогда чужие прикосновения еще не вошли в привычку и вызывали бурную реакцию. — Пока что только под твою, — и нежно обхватывает, приподнимая «доказательство». — Придурок, — Юнги едва улыбается, не удерживая смешка, когда Чонгук решается на него посмотреть. Лицо чужое посветлевшее: ну прямо-таки солнце выглянуло на чужой улице. Легкий прищур устремлен на Чонгука. Трепет зудит гораздо ощутимее. Он давит в себе желание переплести пальцы — пару раз жмякает миновскую руку, частично гася потребность в прикосновениях. Парень уже и не вспомнит, какие они наощупь — нежные, мозолистые или влажные. Только то, как чуть не задохнулся от поспешности оправдания: — Пальцы у тебя жуть холодные. Чонгук разлепляет глаза, почти сразу понимая, где оказался. Не потому что сны были не реалистичны, просто рядом — Хосок. В реальности, где существует Хосок, Юнги больше нет. Чонгук знает Мина с семнадцати, ему — двадцать четыре. Семь лет прошло с того момента, где пять — непосредственное общение. Остальные два — различные эпизоды-реминисценции. Встречи с Юнги сопровождались какими-то невероятными деталями, которые временами подвергают действительность сомнению. Что заставляло в ней убедиться — не может все быть таким осязаемым и полноразмерным. Даже если списать все на особенности организма или тотальные информационные пробелы науки в области сновидений. Облака за иллюминатором сероватые; яркий белый там, где их огладило лучами солнца. Виднеется крыло самолета, огромное и словно ненастоящее. Плечо отягощает голова уснувшего брата. Парень поправляет сбитую челку, аккуратно приглаживая ее, чтобы не разбудить. Он сам бы не хотел, чтобы его кто-то когда-либо будил, но так уж устроен организм — и без чужой помощи справится. Собственные татуированные руки кажутся ненастоящими, замаслившаяся кожа на лице напротив — тоже. В глаза бросается кусок «rather be dead than cool» и «make hay while the sun shines» — накрест рассекают предплечье, как дань себе прошлому; и «самый прекрасный момент в жизни» китайскими иероглифами — дань памяти о Мин Юнги. Он натягивает сползший рукав обратно до запястья. Иногда Чонгук думает, что он просыпается не там, где его ждет Хосок. Ждет ли? Наверное, да. Братья, все-таки. Остался, может, час полета. В Токио их будет караулить Ким Намджун — хороший друг Хосока, переехавший из Сеула, где они с его братом учились, к своей тете, в пригород, из которого вечно непонятными закоулками добирался до места, где проходил стажировку. Зачем Чонгук хранит это в своей голове? Он не знает: Намджун ему, по факту, никто. Держаться хоть за что-то? Заполнять пустоту? Как глупо, наверное, но по-другому он пока что не умеет. До сих пор не может отпустить свое заблуждение — и не поймешь, когда сможет. За окном время — застывшее, замороженное; Чонгук под стать времени. Пейзаж не меняется до момента, как они снижаются и идут на посадку. Он легко растрясает брата: на ноющее плечо внимание обращается только сейчас, когда тяжесть пропадает. — Давно проснулся? — сипит Хосок. Чонгук отрешенно смотрит в иллюминатор самолета, избегая темных иллюминаторов чужой души, когда закрывается и говорит набившее оскомину — почему никто не воспринимает его всерьез: — Я и не засыпал. Он знает, как на него смотрит брат: разочарованно и жалостливо, словно Чонгук патологический лжец с диагнозом, что выбили на лбу. Мол, все знают, что я лгу, но я продолжу. Но он не лжет. О таком — не лгут. Он — не смог бы. Хосок пришибленно улыбается, а это уже даже не раздражает. Так происходило слишком часто, чтобы быть случайным настроением Хоби. Чтобы привыкнуть. Брату не нравится все, что он говорит на эту тему. И говорил. Хосок хотел поменять жизнь — не свою, в первую очередь. В собственной он порядки наводил с самого начала, особых трудностей со сменой планов и выстраиванием будущего у него не было. Со своим четким графиком переживаний и упадка сил брату было его не понять, Чонгук и сам не до конца понимал, что с ним. Хосок делал вот это все — бумажки, перелеты, смена обстановки — ради улучшения морального состояния Чонгука. Но с тем все нормально — он не пойдет вскрываться при первой же возможности. Может, ему действительно это нужно — без понятия. Пока это все кажется бесполезным, ведь лечить его ни от чего не нужно. По справкам он здоров. Но не для брата, который не привык к чужой затянувшейся меланхолии. С вопросом «как можно страдать по тому, чего не было» Хосоку его ни-ко-гда-шень-ки не понять. Но это ничего. Чонгук принимает то, что они разные. Чонгуку тоже многое не понять в брате. Но Хосок никогда не давал почувствовать себя ненужным или обузой, даже когда первые месяцы после исчезновения парню было совсем невыносимо, за что ему спасибо. Чемодан не очень тяжелый, хоть и объемный — много каких-то легких вещей и бутылей с уходовой косметикой. Они в Японии всего лишь на время июля и августа, да и жить будут в большом доме — Намджун трудолюбивый и талантливый, а еще очень щедрый. Наотрез отказался слушать про мотели и съемные квартиры — зачем лишняя трата денег за жилье, когда можно потратить на впечатления. В чем-то он был прав, наверное. Когда они стоят в холле аэропорта, их никто не ждет, но Хосок целенаправленно идет на парковку. Чонгук не задает вопросов. Ему, конечно, интересно, но он не хочет провоцировать брата на диалог — и так хватает повисшего напряжения между ними, когда Чонгук сдуру ляпнул то, что в самом деле думает. Репетировал же. И все равно — не может соврать. Как будто предал бы собственные несуществующие принципы. — Намджун не сможет нас встретить, работой завалили, — Хоби оборачивается в какой-то момент, немного помятый после полета. — Но он вызвал нам такси. Сам приедет ближе к ужину. — Ладно, — Чонгук шелестит, слабо улыбаясь, — надеюсь, токийским таксистам можно доверять, и нас не отвезут в дебри, прикопав в лесу или на заднем дворе у маньяка. — А ты все мечтаешь, — Хосок тепло усмехается, трепля волосы на затылке. У Чонгука — иррациональное желание отстраниться, потому что. Потому что так похоже. Улыбка пропадает, как только до него доходит смысл слов, сказанных совсем беззлобно, но. «А ты все мечтаешь» — неприятно. Чонгук всегда придает слишком много значения тому, чему бы не следовало. — Я пошутил, — слегка обиженно бубнит он, не давая Хосоку просечь его мимолетную неприязнь. — Я знаю, — легко отзывается Хосок, — лучший способ убить шутку — ответить на нее серьезно. — Ты, получается, тоже убийца, — цепляется за слова парень. Хосок смеется, в транспортной толпе выискивая требующийся номер авто. Хлопает Чонгука по спине, подталкивая в нужном направлении. Парень сжимает покрепче рукоятку чемодана, словно это еще один остов, который удержит его на поверхности. В — реальности ли? — Получается, что так. Воздух влажный и тяжелый, скоро явно будет ливень. Крупная и ощутимо холодная капля рушится прямо ему на щеку со шрамом — в детстве на велике в поворот не вписался. Они здороваются с мужчиной, который за ними приехал. У Чонгука — отвратительный акцент. Им поспешно из-за начинающегося ливня открывают багажник, говоря что-то на ломаном английском, потому что братья, несмотря на азиатский фенотип, между собой общались на корейском. Лицо водителя выглядит достаточно забавным и приятно удивленным, когда Хосок начинает тараторить на привычном японском. Это вызывает слабую ухмылку и теплящуюся гордость: этот человек, так умело и свободно разговаривающий другом языке, — его брат. Чонгук же — ни слова почти, кроме каких-то самых распространенных типа «спасибо», «пожалуйста». Ручка дверцы шершавая, а сидение мягкое. Чонгук не чувствует промокшей одежды на теле, поэтому впивается подушечками пальцев в любую поверхность, описывая ее в голове и пытаясь пристроить себя хоть куда-то. Он оставляет небольшую щелочку-форточку и прислоняется к холодному стеклу лбом. Вода заливает окно, попадая на лоб и щекотно стекая вниз — он все еще здесь. Хосок снова сидит спереди, видны его острые плечи и красивый профиль, когда он поворачивается к таксисту лицом, посмеиваясь или активно кивая. Чонгук поначалу долго пялится на мир, потерявший фокус, а затем сжимает-расжимает руки несколько раз, потому что снова начинает терять связь с Вселенной. Если он снова провалится в остатки того мира, что даровал ему Юнги, захочет ли он вернуться вновь? То, что вернется, — несомненно. Но захочет ли? Хосок оживленно болтает с таксистом, везущим их в новый дом на несколько этих месяцев. Пару раз оборачивается назад, глядя на парня и не прекращая говорить: значит спрашивали про него. Чонгук закрывает глаза, вновь затыкая уши наушниками. Токио неспешно плывет в блюре. Он собирал плейлист, состоящий только из Юнги, целую вечность, которая уложилась в пять лет. Часто это композиции без слов — и это так сильно кричит о самом Юнги, как ни один вокалист проорать не сможет. Академическая музыка там тоже есть — ощутимый пласт жизни Мина. Чонгуку никто не сможет доказать, что все то, что было — нереально. Откуда он знает композиторов, о которых никогда не слышал и даже никто из его окружения знать не знал? Он собирал плейлист, состоящий только из Юнги, целую вечность, которая уложилась в пять лет. А оставшиеся два — они же, только поставленные на повтор. Все, что осталось от прошлого.