заставь меня почувствовать

Углем чертится чужое лицо. Движение, другое, третье. Он, наверное, даже не дышит, пока с застывшим взором рисует человека, в которого никто не верит. Никто, кроме него. Ему пытались втюхать обидное «болезнь». Но это — не может быть болезнью, иначе болен весь мир. Кончик носа мягкий, круглый даже. Его никогда не хотелось потрогать, потому что Мин Юнги — человек, что немного не про внешность. Чонгук о Юнги сначала восторженно рассказывал в подробностях — смотрели, как на дурачка. Чонгук больше не говорит, потому что врать — не может. Молчание — золото? Вот — завитки волос, а ниже — пятно рта. Шея с выдающимся кадыком. Ватной палочкой ставит родинку на щеке. И еще. Получилось бы созвездие, если бы он соединил их линией. Наваждение перекрывает кислород, но Чонгук изо всех сил раскрывает легкие дыхательными движениями. Рисуются тени, брови — Чон не прорисовывает каждую. Чтобы сплошным потоком, не скрупулезно-педантично. Элемент хаоса, который в парне всегда был за вроде-как-стабильным хмурым выражением лица. Чонгук не хочет, чтобы Юнги улыбался — пускай что-то светлое останется лишь во взгляде, который в жизни редко таким был, только когда Чон рассказывал какие-то глупые истории или сочинял дурацкие шутки. Чонгуку почему-то неловко рисовать Юнги. Как будто подсматривает за кем-то. За тем, как незнакомый человек раздевается, например. Или даже просто готовит на кухне. Сам факт — он подглядывает. Его могут словить. Страшнее, когда это сделает Юнги или кто-то другой? — Кого рисуешь? — интересуется Хосок, заинтересованно останавливаясь сбоку от него, застывшего. Сердце уходит в пятки, а до Чонгука внезапно доходит: там, где есть Хосок, больше нет Юнги. Измазанная рука замирает у шероховатой бумаги с почти что живым наброском. Казалось, что не хватает еще пары деталей до момента, как с губ сорвется привычное «малышня». К счастью, Хосок никогда не знал, как выглядит Мин. За окном — Токио. Они вчера приехали к Намджуну, который оказался достаточно неловким и интересным человеком, повязанный с музыкой намертво — жизнь, кажется, создаст Чонгуку хоть тысячную щеку, лишь бы он и ее под удар подставил. Телефон тогда был очень крепко сжат в руках: боль в ладони отрезвила, возвращая в их беседу. Ким Намджун, как какой-нибудь богатый дядя, сказал, что сводит во все злачные места Токио. Но Хосок весело пояснил за ужином, что злачные места — это музеи и выставки. Им предстоит много чего обойти за эти месяцы — поставил перед фактом Намджун. Хосок уже как-то показывал его инсту самобытную, Чонгук впечатлился, но быстро забыл, потому что ему как-то. Как-то не до этого совсем. — Не знаю, — выдыхает Чонгук, возвращаясь мысленно в сегодняшний день и обстоятельства; боясь, что его словят на лжи. Ведь застать за рисованием — уже застали. Этот страх немного пройден. Самое главное сейчас — не зажмуриться. Иначе точно Хосок поймет, что дело нечисто. Пожалуйста, можно в этот раз будет не так сложно? Чонгуку ведь так не хочется напряжения и недомолвок с братом, ему хватает этого с миром, который играет в разные игрушки, а Чон даже правила-то поменять не может. Или, на крайний случай, пасануть. Из доступных опций — только сглатывать. — Не помню, как давно я тебе говорил, какой же ты талантливый. Наши родители постарались на славу, — криво улыбается Хоби, засовывая руки в карманы. Чонгук давит неловкую в ответ. Ему поверили — какое облегчение. — Спасибо, Хоба. Я много работал ради этого, — запинается, потому что он не мастер незаметно переводить темы с братом, — ради этого «таланта». Приятно видеть гордость человека, которым восхищаешься сам. Как будто все то, что делаешь, становится ценнее. Значительнее. — Ты пялишься, — лукаво щурится Юнги, сидя за разбитым фортепиано. Половина строя, по словам Юнги, просто мертвая, убитая в ничто. Но под пальцами — спокойствие гимнопедий Сати, легкоузнаваемых, и достаточно популярных, потому что Мин не пытался поразить его своими узкими познаниями и вычурным вкусом. Он просто играл то, что Чонгук поймет. Не потому что Чон глупый. Просто не привык к другому. Он-то и к музыке живой, музыке, которая «здесь и сейчас» не привык. Но посмотрите на него, он сидит в каком-то классе вместе с Юнги на длинной скамье, а тот ему что-то играет. Иногда представляет проигрываемое, иногда — нет, и это просто безымянные куски. — Я не пялюсь, — бормочет Чонгук, пунцовея. Трет рукой переносицу, чтобы придать себе уставший вид, а не смущенный. — Ты себе льстишь. «Мин Юнги» и «смеется» — чуть ли не противопоставления. Но сейчас понятия, как полюса магнитов, стягиваются в одну точку: в этот класс, где Чонгук действительно теперь пялится на этот кромешный ад из собственного остановившегося времени, а за ним — и сердца. Это настолько редкость, что тянется рука к телефону, чтобы заснять. Но его, наверное, поймут неправильно. — Твоя язвительность — нечто, — только и выдавливает Юнги, когда отсмеивается. Кладет левую руку на поясницу, а правой цепляется за левую, заключая Чонгука в кольцо рук. Пульс шумит где-то в ушах. Мин возможно что-то и говорит, но Чон не слышит. Сжимается весь, словно Юнги — Горгона и в статую его превратил, а тот просто обнял. Еще и голову на правое плечо положил. Вау. Чонгуку очень не хватает кислорода и прежнего расстояния между ними, чтобы мыслить здраво. Он едва дышит, чувствуя тепло чужого тела, а разморозить не может ничего, кроме выпученных и бегающих глаз. — Чего напрягся так? Я ж не резать тебя собрался, — буркает Юнги так, словно сам смутился из-за бурной реакции парня. — А вдруг? — выдыхает Чонгук полузадушенно, а Юнги прижимается еще сильнее. — Только если ты сейчас не расслабишься. — Кто так уговаривает вообще? — смешок слетает с губ Чонгука. — Секундочку, я только страх смерти заткну. Он запрокидывает голову назад, обхватывая руками позади край скамейки. Юнги его не отпускает. Кажется, что и не отпустит. Чонгук дышит поверхностно и часто, пока не сбивается — Мин кладет руку ему на солнечное сплетение. Носом трется о ключицу пару секунд, возвращаясь щекой на прежнее место. От спокойного и невозмутимого Юнги все еще остается большая часть, особенно, когда он пронзительно и не моргая пялится в правый глаз Чонгука, ограниченный лицом, что повернуто в профиль. Но Чону почему-то кажется, что он смутился. И это чуть ли не выть провоцирует. — Т-ты… — он неверяще сипит, — ты только что вытер сопли о мою одежду? Юнги как-то непонятно хмыкает, жарко сопя ему в шею. — Заебал. И оставляет вместо соплей — засос на шее, отвечая на один вопрос, и оставляя кучу других. Размеренность и зыбкое спокойствие гимнопедий Сати, кажется, выветриваются вместе с попытками Чонгука доставить хоть немного кислорода к мозгу. — Чонгук, — вырывает его из воспоминаний Намджун. Лязг вилок по тарелкам доносится до ушей не сразу. Парень медленно поднимает взгляд от бокала вина, на котором остановил его в момент, когда снова пропал. — Что? Чонгук сидит в ресторане, куда их завел Намджун, и медленно пережевывает стейк. Они с братом из семьи со средним достатком, особо не бедствовали, но такое все равно почему-то кажется чем-то, что слишком. Чем-то, что он должен заслужить, а не без сомнений принять, просто как чужое гостеприимство. — Мне Хосок говорил, что ты художественный окончил. — Ну, — он прочищает горло, — ну да. А что? — Я подумывал проект небольшой сделать для своего микстейпа. И мне нужны художники, самобытные и не очень, разные, в общем и целом. У меня в голове, конечно, есть идеальный образ, но вряд ли я смогу его точно воплотить — но это совсем не страшно. Возможно, выйдет даже лучше. Раз уж ты здесь и ты художник, — Намджун неловко смеется, — я бы хотел и тебя приобщить. Не бесплатно, естественно. В чем Чонгук точно уверен в этой жизни — в своих навыках. В том, как уверенно держит инструмент для перенесения видений в осязаемую плоскость. Гладкую, шершавую — любую, что можно потрогать. Почувствовать. Зацепиться. Предложение Намджуна совсем не вызывает отторжения. Он бы действительно хотел поучаствовать в этой авантюре, чтобы немного отвлечься, а может, и углубиться. В момент, когда он слишком долго таращится в угол стола и молчит, Намджун уже было открывает рот, чтобы, скорее всего, сказать что-то в духе: «Ничего страшного, если ты откажешься», но Чон произносит раньше: — Не бесплатно, конечно. С Вас — проживание и экскурсии по Токио, — спокойно смотрит на посветлевшего Намджуна. — Чонгук, мне не пятьдесят и я не твой босс, давай на «ты». — Вообще-то, теперь ты его босс, — встревает Хосок, бубня с набитым ртом. Чонгук косо смотрит на невсерьез сердитого Намджуна и невозмутимо болтающего вино в бокале Хосока, ездя ножом по стейку, пришпиленному вилкой, и слабо усмехается. От вкуса, растекающегося по языку, он довольно жмурится: давно еда не приносила ему хоть каких-нибудь эмоций. — Я постараюсь на «ты», — Чонгук запивает вином, сглатывая — снова. Слегка морщится от терпкости. Смущенно улыбается, пытаясь выдавить ехидство, — босс. — Эй! Просто «Намджун»! — и несильно ударяет кулаком по столу, задевая вилку — та летит на пол. Они с братом посмеиваются над вмиг смутившимся парнем, что опустился под стол, а затем позвал официанта и долго извинялся перед ним. И пока Намджуна не заверили в том, что все в порядке, и сейчас ему принесут чистые столовые приборы, он не переставал тараторить и панически смотреть на своих компаньонов. Хосок рассказывал о том, какой Намджун неловкий. Уголки губ нехотя тянутся к ушам, а щеки болят от натуги, с которой он пытается сдержать эту ленивую улыбку. Он чувствует ощутимое напряжение в лице, нагревшийся хрусталь бокалов и дергающееся веко. Мягкость обивки стула и то, как еда спускается по пищеводу. Там, где нет Юнги, есть Хосок. Намджун тоже есть. Есть Япония, в которой они пробудут ближайшие два месяца. Возможно, он не просуществует все то время, как будет вливаться и проваливаться в чужой мир: мир идей, концепций, обстановку другой страны. Мир, в котором есть Хосок, но нет Юнги. В животе неприятно стягивает кишки — не потому что еда с подвохом. Он не волнуется. Ему не о чем — если у тебя нет целей или переживаний, то и повода волноваться — тоже. Только хорошо ли это?