заставь меня почувствовать

Дым улетает в небо сгустками, становясь более прозрачным по мере удаления. На дворе — то ли май, то ли июнь. Чонгук неловко топчется рядом с курящим парнем, опершись о балконное ограждение локтями. Розовое солнце измазывает в своем свете Юнги, пачкает растянутую белую футболку оттенками. За балконной дверью гремит какая-то домашняя вечеринка длиною в этот день и последующую ночь. Чонгук сидит на подвесном кресле в длинной лоджии, створки окна раскрыты, а сами они — зашторены вплоть до дыр в настоящий мир, связь с которым парень находит с трудом. Он здесь ради того, чтобы связь потерять — он тоскует. Загулявший ветерок иногда треплет его волосы, но надолго дым воспоминаний не рассеивает. Дым этот, густой и совсем непрозрачный, в отличие от того, что выдыхал Юнги, окутывает Чонгука с ног до головы. Квартира наполнена жизнью — негромкими разговорами Хосока и Намджуна. Сегодня выходной и они планировали шоппинг по настоянию первого. Мясо скворчит на сковороде стараниями его брата. Аромат специй назойливо напоминает Чонгуку о том, что он все еще человек, а не ошибка мироздания, призрак, застрявший где-то между. Это похоже на гравитацию. То, с какой силой его тянет к парню, которого он знает от силы пару месяцев. Для Чонгука ненормально не помнить то, как познакомился с человеком. Ни слов, ни поры года, ни обстоятельств. Должно быть хоть что-то. А он чувствует, что они знакомы, и ощущение — не первый раз видятся. Для него не помнить — ненормально. Но он не помнит — и ему удивительно наплевать. Чонгук — спутник. Юнги — его планета. Планета, полная дыма и печали. Планета, населенная музыкой и тьмой мыслей, клубящихся над толщами тайн, что он хранит в себе. Может, Юнги и не хранит. Может, это Чонгуку только кажется и все, что перед ним есть, то вот оно — такое, каким видно. Без подтекста и занавесов. Его зовут к столу, и это так похоже на его детство, где был только он да Хосок. Намджуну бы газету в руки вместо блокнота. Очки на переносице и задумчивое выражение лица уже есть. Сигарета жжется до половины: Чонгука хватает ненадолго. Он вытягивает сигарету из губ, когда Мин оставляет ту во рту, а не между пальцами, как обычно. — Не кури, — просит парень так, словно тип в запятнанной розовым солнцем одежде умрет, если еще пригубит никотиновой тяги. На Чонгука не смотрят, как на сумасшедшего, хотя он, кажется, да. На него таращатся с каким-то спокойствием и холодком, лениво сплевывая: — Еще раз так сделаешь — в магазин полетишь с восьмого этажа. И достает новую из пачки. В чоновских руках догорает предыдущая, и у него есть сильное желание дотянуть ее до конца, но он остервенело тушит ее о пепельницу, представляющую собой консервную банку, набитую бычками. На этой вечеринке он знает только Юнги и еще пару приятелей — и каким чертом сюда занесло. Чонгук гипнотизирует взглядом язык пламени, перекидывающийся на сигарету едва заметным красно-оранжевым пятнышком и маленькой струйкой темноватого дымка. Бумага чернеет, а внутри расползается какой-то сладостный страх, когда он понимает, что сейчас потянется еще раз. Только вот Мин как будто бы знает и уворачивается. Смотрит все еще спокойно и холодно. Подпирает к балконному ограждению, подходя вплотную. Надави — и Чонгук с коротким воплем пронесется мимо десятка окон в многоэтажке и украсит собой крыльцо. По канонам плохишей выдыхает низкое и удушливо-персиковое: — Так хочешь полетать? А Чонгук, зажатый между холодной бетонной перегородкой и теплым Юнги, что стоит в спортивных штанах, натянутых явно на голое тело, и футболке, понимает: да, хочу. В горле сухо — и слова не выдавить. Он неотрывно и жадно смотрит в темные глаза, что находятся на уровне кончика его носа, и млеет. Чужой никотин ловит своим ртом, как выброшенная на берег рыба — воздух. Он Юнги совсем не знает, но так хочется. Узнать, полетать, дотронуться? Ничего не отвечает, а Юнги даже на сантиметр отодвинуться не может. Только мимика едва заметно меняется: уголок губ дергается. До этого момента Чонгук всегда мечтал узнать, каково это: смотреть на рот человека, который верх дном все переворачивает. Что разочаровывает — ему не хочется залипнуть или восхититься потрескавшимися и влажноватыми от частого смачивания языком губами. Выпуклые вены на собственных руках какие-то слишком лазурные и ненастоящие. Хосок настоял на обеде пораньше, чтобы сытыми выдвинуться в Шибую в разгар пекла, потому что усложнять себе жизнь — интереснее. Чонгук уже собран, чисто внешне — давно. Футболка черная и широкая сидит на нем невесомо, словно он совсем без одежды. Намджун показывает ему текст своего альбома, чтобы Чонгук проникся. Он не может: видит текст, но не смысл, лежащий за ним. Слова не вызывают ничего, потому что он разучился понимать оставленное в бумажной или электронной плоскости. Чужие голоса все больше и больше превращаются в фоновый шум, но обращение к нему напрямую все еще вырывает из лап этого глухого оцепенения. Он делает рутинные вещи на автомате, часто и не помня, как, к примеру, оделся и пришел в универ. Выпадать из жизни — привычка, без которой уже даже странно. — Х-хочешь, — заикается от кошмарного волнения, — показать мне небеса? Юнги отстраненно глядит на него, не улыбаясь. Чонгук дышит тяжело и шумно — не может нахвататься нужного объема. Юнги был никаким — стал жутким. Стоит все еще вплотную, цепляется своими коленями — за его. Чонгук держит напряженную спину так, чтобы не оказаться слишком близко, но и не перевалиться за ограждение, что упирается в поясницу. — Хочу показать, как больно падать людям, которые думают, что птицы. Тогда Чонгук этого не понял. Сейчас — тоже. Разве он похож на птицу? Или на человека, который думает, что жизнь его одарила — крыльями? Что же, крылья эти? Они много разговаривают все втроем за обеденным столом — такое случилось всего пару раз за ту неделю, что они тут находятся. Намджун много работал, предоставляя им одиночество на двоих и неизведанный город. Чонгук пытался начать что-то рисовать. Что-то вышло, но как будто не от души. Как будто не по-настоящему. Однако Намджун говорит, что все замечательно. Может, расстраивать не хочет? Может, жалеет, что позвал поучаствовать? — Это твой дом? — спрашивает Чонгук, косясь на чужую одежду. Они уже по разные стороны балкона. Юнги сидит на деревянном полу, спиной опираясь о стену. Розовый полуденный — теперь бордовый, потому что они проторчали тут несколько часов. Звезды — кляксы чернильные, черные и прибитые к кровавому небу. Он впервые замечает цвет глаз Юнги — желтый. Почему-то всегда казалось, что они — темные. Они будто совсем недавно были такими. — Нет, — миновские глаза устремлены в потолок. Чонгука же — на Юнги. — Тогда почему ты так одет? — Чонгук задает вопрос, но ему не очень интересно, на самом-то деле. — Ебет ли тебя? На Чона не смотрят, когда возвращают вопросительную интонацию. Потолок интереснее. Трещинки всякие, дырки — местные мириады черных звезд. Паутинки. Кровавый закат, заточенный в отражающие поверхности. — Не знаю, — он ссаживается вниз, зеркаля позу Юнги. — Тематика — пижамы. Вот и пришел, в чем сплю обычно, — говорит хрипло и как-то рыхло. Все пестрое и слепящее. Контрастное. Куча пешеходных переходов, вывесок и магазинов. Голова начинает кружиться: он будто пьян. Люди на перекрестках задевают его плечами, но он слабо ощущает эти тычки. Благодаря тому, что брат в кольцо пальцев заключил его запястье, он не теряется в толпе, норовящей подмять его под себя. Спортивки явно натянуты на голое тело. Чонгук в который раз отводит взгляд. Почему так оделся Юнги, но неловкость чувствует он? Почему он вообще неровно дышит к человеку, с которым перебрасывался всего лишь парой слов? Потому что он чертовски загадочный. В загадку сложно не влюбиться. В крутую, мрачную и безмолвную. Ищи, мол, ответ сам — Чонгук всегда любил эти игры. Чонгук застревает в примерочной, равнодушно сканируя взглядом штаны, что дал ему брат. Он не выглядит в них нелепо — и ладно, но симпатии собственный внешний вид у него не вызывает. Ему все равно. Волосы слегка вьются от влажности, а лицо заплывшее от жары. На балкон никто не рвется — странность. За балконной дверью раздаются предвестники тусовки, что набирает обороты. Мелькают какие-то лица. Все они какие-то одинаково пустые и незапоминающиеся. Юнги глушит какое-то пойло молча — Юнги наверняка болты складывал на всех людей за стенкой. Юнги глушит какое-то пойло молча — так, словно у него что-то случилось, но они недостаточно знакомы, чтобы кто-то что-то сказал; Чонгук — полез, а Юнги — открылся. — Будешь? — спрашивает зачем-то. И тянет жилистую руку навстречу. Они сидят все еще по разные стороны. Деревянный пол балкона и какой-то хлам по углам — Юнги и Чонгук. Нет ни одной малейшей причины, по которой Мин мог предложить ему хоть что-то. Юнги никому ничего особо не предлагает, как будто бы. Выглядит именно так. Но Мин тянет. Тянется. Одышка не заставляет себя ждать очень долго — они поднимаются вверх по улице. Он навьючен сумками, как осел: Хосоку только дай возможность. Намджун тянется рядом с Чонгуком, едва слышно постанывая. Чон-младший только усмехается еле заметно — видимо он общался с его братом близко, но недостаточно, чтобы прочувствовать на себе эту тяжесть. Чонгук не может это проигнорировать: хватается без слов. Хватается и делит чужие горести, которые никогда не услышит. Которые отвратительные на вкус — и как такое вообще употреблять законом разрешили — и обжигающие глотку до слез. Кашляет. В каком-то отражении видит свои огромные и грустные глаза и небо, что цвета венозной крови. Юнги не в курсе, сколько лет Чонгуку, и можно ли: ему все равно. Это нормально, когда людям друг на друга плевать. И Чон не претендует на большее, даже если хочется. Хотелось бы. Чонгук до этого не пил вовсе, потому что насмотрелся на собственного отца. Чонгук до этого не пил вовсе, потому что никто не предлагал — он же зеленый совсем. Даже тату только после совершеннолетия одобрили. Как пустили потусить — поверили тому, что пить не будет. Чонгук заслужил доверие. Мин даже подсаживается ближе — но все еще недостаточно, — чтобы удобнее было тягать бутылку туда-сюда. Качели. Мир плывет перед носом, а Юнги все еще самый четко очерченный. Живой. Он отчего-то хохочет. Безликие за стенкой — все в домашнем. Все на одно лицо. Никто не выбивается из массы: только Юнги, сидящий вроде бы впритык, но этого мало для того, чтобы чувствовать тепло тела. Джинсы у Чона грубые. Рваные. Заправленные в черные массивные стилы. Дурак ли он, если почти на границе лета расхаживает в такой обуви? — Забавно, — утирает выступившую слезу рукой. — Вечеринка пижамная, а я и не знал. Не сказал бы ты — я бы не заметил. Мин смотрит на него стремно — не разобрать эмоции. Глаза снова темные. Были ли они другими? Чонгук не ощущает тяжести бутылки — только тяжесть тела, прибитого гравитацией, помноженной на градус, к полу. — Отец у меня умер, — слова выходят тянучкой. А Чонгука глушит напрочь. Он зажмуривается — совсем не ожидал откровений. Еще и таких. Пальцы лезут в волосы, пальцы рвут пряди, пальцы ищут то, чем можно было бы себя вернуть к жизни. Его тело прибило к земле гравитацией, но душу оторвало и отвязало. Она блуждает где-то около. Где-то, где ее, наверное, можно было бы словить за хвост, но не получается. — Я не знаю, что говорить в таком случае, — язык еле-еле ворочается. Воздух тяжелый. Взгляд Юнги — еще тяжелее. — Сожалею. — Ага, — долгая пауза и болезненный смешок, — и я. Жаль, что не сдох раньше. Юнги исчезает в ворохе безликих, когда поднимается с места, пошатываясь. Чонгук остается наедине с собой. Пойло, которое Мин оставил, уже не кажется таким отвратительным на вкус. Отчаяние проникает в тело откуда-то снизу, медленно течет по сосудам к мозгу. Чонгук себе повторяет как мантру: «Звезды не исчезли. На черном небе они все еще есть». Юнги просто ушел — не пропал насовсем. Он появится. Появится же?