заставь меня почувствовать

Туман ловит в свои цепкие объятия оранжевый свет уличных фонарей. Чонгук медленно бредет по сырому асфальту, засунув руки в карманы. Прохлада морозит нос, а клубы белесого пара теряются почти сразу, как выходят изо рта. Чонгук почему-то понимает, что все не по-настоящему: как минимум, вчера было жарко, и они с Хосоком ходили в музей какого-то японского писателя по наставлению Намджуна, опять пропадающего на работе. Больно. И все напоминает ему о Юнги — и вязкость шагов, и тишина, и глухой голос в его голове, который не затыкается ни на минуту. «Хочу показать, как больно падать людям, которые думают, что птицы». Снова воспоминания — снова он чувствует себя Беллой из второй части Сумерек. Саркастическая горечь прячется в едва вздернутом уголке губ и пинках, которые он отвешивает попадающимся листьям, не поддающихся инерции касания. Взметывающихся медленно и как-то нехотя, в отличие от энергичного и злого от бессилия тычка. Он, в общем-то, на данный момент слишком четко осознает: все, что его окружает — ненастоящее, и подмечает, что видит детально только в радиусе метров пяти. Какие-то темные пятна дальше — дома, многоэтажки, панельные захоронения с мертвыми душами. На ногах сбитые в дерьмо ботинки, которые кажутся знакомыми, но вроде таких он не носил уже несколько лет. «Еще раз так сделаешь — в магазин полетишь с восьмого этажа». Руки без татуировок, а значит, ему еще нет двадцати двух. Какая-то болотная ветровка. Забытый вечер, которым он жил пару лет назад и сегодня. Город пуст — на его пути ему не попадается ни одной живой души. И сам он — не жив. Как будто его все же опрокинули с балкона, и он все эти пять лет летел, грузно приземлившись только тогда, когда исчез Мин. Ноги совсем ватные. Сами переставляются, но как — не понять. Он забывается в своем пути и не замечает, как проваливается вниз. Проваливается вниз, а мир выворачивается с изнаночной стороны: его выплевывает посреди ночи обратно на кровать, влажноватую и жаркую, на которой они спят с Хосоком. Он судорожно хапает ртом воздух, мгновенно открывая глаза. Хлопковая футболка комкается в руках в области сердца, и Чонгук поворачивается набок, скручиваясь в позу эмбриона. В голове пульсирует морским прибоем, который слышишь, когда подносишь ракушку к уху. Забавно слышать морской прибой, когда это лишь твой собственный пульс. Юнги — пульс? Хосок медленно разлепляет глаза, когда Чонгук как-то очень громко выдыхает, пытаясь сбросить напряжение. Выглядит настороженным, словно не спал, но ничего по этому поводу не говорит. И к лучшему, наверное. На коже прохладой оседает вода, распыляемая увлажнителем воздуха. Вдох — выдох. Брат смотрит цепко, совсем не осоловело или заспанно. Испуганно. Чонгук закрывает глаза, чтобы не видеть. Хосок не верит — о, еще как не верит. Но не глуп, чтобы не догадаться. — Прости, что разбудил, — задушенно бубнит Чонгук, отстраненно глядя куда-то в окно, которое расположено за братом. Шум транспорта доносится достаточно приглушенно — дело ли в пульсе, что не прекращает своего оглушительного движения в его сосудах. — Ничего, Куки. Спи, — брат поглаживает его по руке, успокаивая. Чонгук толком и не слышит того, что говорит ему брат. Догадывается, скорее. Мысли замирают, обнаруженные. В голове крутится только это извечное «Юнги». Что ж свет клином не сошелся-то на нем, а? Чонгук так устал. — Вау, хен, здесь просто фантастически красиво! Чонгук восторженно оборачивается вокруг, силясь впитать в себя и белизну песка, и необъятность моря, и извилистость железной дороги, уходящей куда-то за холм. Как они здесь оказались и на каком поезде ехали — забылось под слоем впечатлений. Все такое невероятно настоящее. И зелень травы, и запах этот морской, насыщенный. Ветер, треплющий волосы. Слепящее солнце. Слепящий Юнги. Потому что Мин улыбается ярко и так редко. — Да. Место потрясающее, — его лицо полно света. Света в нем больше, чем в том чертовом солнце, которое зачем-то пытается быть годным в подметки Юнги. — Но зачем мы здесь? Чонгук подходит к парню достаточно близко — но не ближе, чем на метр, — глядя сверху вниз, как и всегда. Эта маленькая разница в росте ему ужасно нравилась, хотя преимуществ никаких не давала: направляющим в их странной компании все равно был Мин засчет своей волевой натуры. — Я хотел поздравить тебя с днем рождения, но не знал, что подарить, — он чешет затылок. Поднимает глаза вверх, находя чонгуковы глаза, сканирующие чужое выражение лица с утроенным энтузиазмом. — Поэтому, — пауза, в которой горло словно першит, — поэтому, — увереннее, — я решил подарить часть себя. Место, которое люблю всем сердцем. — Прибавляет спустя пару секунд. — Не потому, что у меня нет денег. Чон хихикает. Что-то томительно-сладостное закручивается внутри, когда Чонгук скидывает кеды на землю, зарываясь голыми ступнями в горячий песок и медленно, так, чтобы ощутить весь бархат поверхности, сокращает расстояние до считанных сантиметров. Это чувствовалось по-другому, нежели их гляделки и напряженное нахождение рядом первые пару лет. Соленый морской ветер забирается под футболку, остужая пылающую кожу. И пусть подарок — эфемерный. И пусть он на самом деле не владеет этим местом, но. Но. Он ценит значение, которое есть, но не ясно, насколько оно огромное. — С днем рождения, Чонгук, — шепот растворяется в ветре, но не в Чонгуке. Чонгук запоминает — потому что важно. Потому что влюблен. Что пугает больше всего — возможно, даже не влюблен. А лю- — Мне еще, — делает дурацкие паузы, потому что сложно собрать себя воедино, когда его рвет на части каждую секунду, — никто такого не дарил. Спасибо. — Я первый, получается, — хмыкает Юнги совсем по-мужски. Привлекательно, в смысле. Очень… волнующе. Чонгука тормошит из стороны в сторону, словно стал по горло в неспокойную воду, и море накрывает волнами каждые семь секунд. Не успевает глотнуть воздуха перед очередной. — Получается, что так, — давит из себя. — Какие же у нас с тобой идиотские диалоги случаются постоянно, — парень щедр на усмешки. А Чонгуку ново. Чонгуку страшно: нельзя так много ощущать в одну секунду. Нельзя так много — и в одном теле. Нельзя чувствовать эйфорию, приподнимающую на километры над землей; нельзя чувствовать это дыхание полной грудью и при этом — задыхаться, словно он пулей вылетел из стратосферы за Линию Кармана. Кончики пальцев холодеют, когда он касается ими лица Юнги, неотрывно смотрящего на него и никак не комментирующего действия. Кожа мягкая и теплая, а чувства такие яркие, что хочется снизить подачу, потому что чересчур. — Тогда, — Чон прочищает горло: волнуется. Ставит все на кон, — позволь и мне подарить тебе часть меня, — руки трясутся ужасно, а глаза бегают от глаз к подбородку — и обратно. Ищут подтверждение. Или отражение собственного необъятного. — Как имениннику. Юнги прищуривается. Он очень проницательный, даже слишком: зарывается своими узловатыми пальцами в завившиеся от влажноватого воздуха пряди волос раньше, чем Чонгук слизывает солоноватость с чужих губ. Тело греет песок и солнце. Душу — Юнги, который отвечает на поцелуй, прижимаясь так близко, что никакие песок и солнце больше не нужны. Он, кажется, никогда не чувствовал себя настолько живым и привязанным к миру. В очередной раз Чонгук просыпается среди ночи, выброшенный как на берег. Хосока рядом нет. Одеяло скинуто на пол, а простынь смята так, как если он метался нескончаемо. Губы горят. Губы соленые: не море. Виной — не море. Щеки мокрые: он остервенело вытирает слезы кулаками. Усталость кошмарная, и хочется удавиться слезами, чтобы хоть на секундочку отдохнуть. Он не спит, а продолжает жить. Он — проснувшись, уснув? — не успевает соскучиться по чужим прикосновениям, потому что они сохраняются на подкорке настолько сильно, что даже спустя десятки минут того, как он таращится в потолок, периодически неосознанно шмыгая носом, те не перестают жечь. Чонгук боится трогать места, где его плавит, чтобы не потерять. Волосы, шея, лопатки, поясница. Ребра, плечи, руки. Чонгук боится потерять и ощущение чужой кожи в ладонях. Горло першит. Сушит. Он едва заставляет себя спустить ноги с кровати, чтобы пойти на кухню попить теплого молока или воды. Привычка неслышно перемещаться по дому даже с голыми ступнями дает о себе знать и сейчас, когда он подходит к тусклому световому пятну, что разлилось по полу перед ним. С кухни доносятся голоса, и, честное слово, он не собирался подслушивать. Не собирался, но почему-то застыл на месте. Зацепился за свое имя. — Меня пугает Чонгук, — голос брата с непривычной хрипотцой. Улавливается запах шоколадных сигарет — давненько Хосок их не курил. — Почему? — Намджун что-то громко ставит на стол, ойкая почти сразу. Хосок слышно выпускает дым в окно. Молчит. Чонгук прислоняется спиной к стене, отделяющей его от других жильцов этой квартиры. — С ним опять это начало происходить. Сны. Помнишь, я рассказывал года четыре назад, когда был самый пик? Намджун угукает, не вставляя больше ни слова. В коридоре можно уже различить тумбы, полки, картины. Мелочи, стоящие на поверхностях. Чонгук хочет закрыть глаза и уши, но ему недоступно управление телом по большей части. — Он кричал, — интонация дрожит. Вибрирует. В чем Хосок никогда не мог быть уверен в своей жизни — это в Чонгуке. Его брат — его ахиллесова пята. — И это не просто кошмар, Намджун, — еще выдох. Шоколад. Никотин. Он у стены. Наблюдает за всем — и за собой — со стороны, будто. — Понимаешь? Он столько времени не произносил его имени во сне, а сейчас — заново начал. Уже несколько дней подряд. Я не знаю, что делать. Мне страшно, Намджун. В прошлый раз он перестал есть и вообще осознавать себя в пространстве. Я чуть с ума не сошел. — Жесть, — сипит Намджун. Слышен шелест ткани. — Даже не знаю, что сказать. — Я думал, что поездка его отвлечет, — голос тише, надрыва больше. — Но кажется, что все становится только хуже. Чонгук правым боком опирается о стену, скрытый в тени. С кухни льется свет, и если он сделает еще шаг, его фигуру оближет тускло-оранжевым. Боль выжигает уцелевшие ранее участки; он не хочет, чтобы его близкие страдали по его вине. Он и сам не в восторге от того, что за каким-то хреном пытается усидеть на двух стульях, имея задницу размера «M» максимум. Он и сам бы хотел выбрать что-то одно, оставшись где-то, где снов не будет — лишь черные полотна, а затем пробуждение. Чонгук очень сомневается, что выбрал бы то место, где находится прямо сейчас. После боли пустота тягуче и со вкусом расползается по телу. Молока уже как-то и не хочется. Лишь бы только без этого засасывающего и нескончаемого. Для других это — бремя. Не он. Его «выдумки». Которые не кажутся ему ненастоящими, но он не может никак найти подтверждения их существования.