Под серым небом.

«On n'aperçoit bien que ce qu'on regarde. Ce qu'on ne regarde pas, on ne le voit pas.» — «Хорошо видно только то, на что смотришь. Чего не замечаешь, того не видишь». (Антуан де Сент-Экзюпери) О том, как десятки глаз смотрят, но никто не видит. И об одном, кто не смотрит — но, возможно, видит больше всех. *** День тянулся бесконечно. Тэхён не помнил, когда в последний раз так уставал. Не физически — хотя тело ныло от непривычной тяжести формы и ботинок, которые натирали пятки. Он устал морально. От всего этого дня. От людей. От необходимости молчать, когда хотелось кричать. С утра была та церемония. Плац, солдаты, сотни глаз, уставившихся на него. Юн Мин Джо говорил что-то о его будущем, о том, что он станет главнокомандующим. Тэхён не слушал. Он стоял, сжав зубы, и смотрел в землю. Ему было плевать. На эту речь. На этих солдат. На этот лагерь. Он хотел домой. Потом были генералы. Капитаны. Какой-то важный чин в сером кителе, который что-то рассказывал про устройство лагеря, про расположение бараков, про столовую, про штаб. Тэхён кивал. Иногда. Когда понимал, что от него ждут реакции. Но он не слушал. Он смотрел по сторонам, ловил краем глаза солдат, которые бежали куда-то, что-то тащили, кричали друг на друга. «Обычный их день», — подумал он. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что ищет взглядом того парня. С обрыва. Того, кто назвал его Пижоном. Того, кто смотрел на него так, будто знал что-то, чего не знал он сам. Но Чонгука нигде не было. Только серые, одинаковые лица солдат в такой же серо-зеленой, одинаковой форме. «Какая разница? — одёрнул себя Тэхён. — Мне всё равно». Но почему-то внутри засела какая-то странная пустота. К вечеру голова раскалывалась. Генералы наконец отпустили его. Тэхён почти бегом направился в казарму. Ему нужно было лечь. Закрыть глаза. Никого не видеть. Ни с кем не разговаривать. Он вошёл внутрь и замер. В казарме было шумно. Кто-то читал, пристроившись на койке с книгой. Кто-то уже лёг, уткнувшись лицом в подушку. В углу двое солдат играли в карты, тихо переругиваясь. Рядом с окном один отжимался, громко считая вслух. У входа кто-то курил, пуская дым в щель между дверью и косяком. Двое — жевали какие-то припасы, сидя на корточках и довольно чавкая. Тэхён сделал шаг вперёд. И казарма замолчала. Книга захлопнулась. Отжимания прекратились. Сигарета замерла на полпути ко рту. Карты опустились на колени. Жующие замерли с открытыми ртами. Все глаза уставились на него. Тэхён замер. Он привык к вниманию. Во Франции на него смотрели везде — на улицах, в театрах, на приёмах. Смотрели с восхищением. С завистью. С желанием. Там его взгляды грели, придавали уверенности, напоминали, кто он есть. Здесь всё было иначе. Кто-то смотрел с жалостью — так смотрят на бездомного котёнка, которого жалко, но трогать не хочется. Кто-то — с гневом, как на врага, который отнял то, что принадлежало им по праву. Кто-то — со смехом, как на клоуна, который думает, что он лучше всех. Тэхён хотел выпрямить спину. Поднять подбородок. Сказать что-то острое, чтобы поставить их на место. Но не мог. В горле встал ком. Руки дрожали. Он чувствовал, как его гордость, его самомнение, его уверенность в себе — всё, чем он жил последние годы — трещало по швам. Потому что здесь этим людям было действительно наплевать. На его имя. На его связи. На то, что его родители служат при короле. Здесь он был никем. Просто новеньким. Просто мальчишкой, которого привезли неизвестно зачем. Тэхён переводил взгляд с одного лица на другое. Искал того, кто не смотрит. Кому всё равно. Кто не участвует в этом молчаливом суде. Он нашёл его. Чонгук сидел на своей койке. Спиной к нему. Читал книгу. Или делал вид, что читает. Но он не смотрел. Не обернулся. Не присоединился к остальным. Тэхён не знал, почему это задело его сильнее, чем все остальные взгляды. Почему этот один человек, который просто не обратил на него внимания, причинил больше боли, чем десятки осуждающих глаз. «Я сделал что-то не так? — подумал он. — Мне нужен был именно его взгляд» Он почувствовал, как ноги становятся ватными. Захотелось убежать. Прямо сейчас. Сквозь стену, сквозь лес, сквозь сотни километров — домой. Туда, где его любили. Несмотря ни на что. Но он не мог. Он стоял и смотрел на эту спину. И ждал. Сам не зная чего. Тишину разорвал грубый голос. — Ну, чего вылупился? — один из солдат, здоровенный парень с широкими плечами и квадратной челюстью, отделился от группы и направился к Тэхёну. — Французик, мать его. Тэхён не ответил. Он смотрел на него и молчал. — Я с тобой разговариваю, — солдат подошёл вплотную, дыша в лицо сверху вниз. — Ты тут самый главный теперь, да? Генералом станешь? А ну, скажи что-нибудь. По-французски. Чтобы я понял, какой ты крутой. — Отойдите, — тихо сказал Тэхён. Голос не дрожал. Но внутри всё тряслось. — А то что? — солдат схватил его за воротник гимнастёрки и дёрнул на себя. Тэхён пошатнулся, упёрся руками в чужую грудь. — Пожалуешься папочке? Он приедет и всех нас накажет? Ой, боюсь-боюсь. По казарме прокатился смешок. — Я сказал, отойдите, — повторил Тэхён. Громче. Твёрже. Хотя внутри всё кричало от страха. — Ах ты... — замахнулся. — Руки убрал. Голос Чонгука прозвучал тихо, но его услышали все. Он спрыгнул с койки и оказался между ними. Одной рукой оттолкнул крупного парня, второй — прикрыл Тэхёна. — Тебе приятно слабых бить? — спросил он, глядя солдату прямо в глаза. — Или ты только так и можешь себя показать? — Он сам напросился, — буркнул тот, но голос уже не был таким уверенным. — Я не просил тебя о помощи, — услышал Тэхён собственный голос. Холодный. Отстранённый. — Зачем ты лезешь? Солдат оскалился. — Слышал? Даже твой француз не хочет, чтобы ты вмешивался. Иди отсюда, Чонгук. Не твоё дело. Чонгук не двинулся с места. — Хосок, — позвал он. Брат уже стоял рядом. Молча. Готовый. — Разберись здесь, — Чонгук кивнул в сторону. — А ты идёшь со мной. Он схватил Тэхёна за запястье и потащил к выходу. — Отпусти! — Тэхён вырывался, но хватка была железной. Он вытащил его в коридор, задвинул дверь казармы и только тогда отпустил. Тэхён отступил на шаг, потирая покрасневшее запястье. В груди клокотала злость. На этого солдата. На себя. На Чонгука — за то, что вмешался. За то, что увидел его слабость. — Ты не имеешь права! — Имею, потому что если я бы тебя там оставил, то они бы тебя сожрали и выплюнули. А я не хочу на это смотреть. — Как ты смеешь? — выдохнул он. — Я не просил тебя меня спасать. — А я и не спасал, — Чонгук пожал плечами. — Я делал свою работу. У меня в принципах защищать тех, кто слабее, мы же с тобой уже это проходили. — Я не слабый! — глаза Тэхёна сверкнули. — А кто тогда? — Чонгук скрестил руки на груди и пристально посмотрел на него. — Тот, кто стоит и трясётся, когда на него орут? Или тот, кто не может ответить, потому что боится? — Я не боюсь! — голос Тэхёна сорвался на крик. — Я никогда никого не боялся! — А сейчас? — тихо спросил Чонгук. Тэхён замер. В горле снова встал ком. Он хотел сказать «нет». Хотел соврать. Но не мог. Чонгук вздохнул, провёл рукой по лицу и опустился на корточки, прислонившись спиной к стене. — Слушай, Пижон... — начал он. — Не называй меня так! — Тэхён почувствовал, как его лицо заливается краской. — Хватит меня оскорблять! — Это не оскорбление, — Чонгук усмехнулся. — Это... неважно. Слушай. Я понимаю, тебе страшно. Ты в чужой стране, среди чужих людей, без связей, без поддержки. И эти взгляды... да, они убивают. Я знаю. — Ты ничего не знаешь! — Тэхён сжал кулаки. — Ты не был там, где был я. Ты не знаешь, что такое... — Что? — Чонгук поднял голову. — Внимание? Да, не знаю. Но я знаю, что такое быть одному. Когда некому тебя защитить. Когда ты сам за себя. И когда все смотрят на тебя, но никто не видит. Тэхён молчал. — У нас тут не Париж, — продолжил Чонгук. — Тут никто не будет целовать тебе задницу только за то, что ты родился в богатой семье. Тут ценят тех, кто работает. Кто пашет. И если ты хочешь выжить здесь — тебе придётся учиться этому. — А если я не хочу выживать? — тихо спросил Тэхён. — Если я хочу домой? — Тогда ты слабый, — Чонгук встал, подошёл к нему вплотную. — И тебе здесь не место. Но ты здесь. И никто тебя не отпустит. Так что выбирай. — Выбирать что? — Тэхён поднял на него глаза. — Будешь ты ныть и жалеть себя, или начнёшь что-то делать. Твоя гордость? — Чонгук ткнул пальцем ему в грудь. — Она здесь не работает. Здесь ты — никто. Ну, или почти никто. Но ты можешь стать кем-то. Если захочешь. Тэхён смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. Внутри всё кипело. Злость, обида, страх, унижение. И ещё что-то странное. Но пока он не понимает что. — Почему ты это делаешь? — спросил он наконец. — Почему тебе не всё равно? Чонгук усмехнулся. — Потому что ты мне снишься, Пижон. И я хочу понять, зачем. Он развернулся и пошёл обратно к двери казармы. — Отбой через двадцать минут, — бросил он через плечо. — Успеешь умыться, если поторопишься. И скрылся за дверью. Тэхён остался стоять в коридоре. Один. С сжатыми кулаками и бешено колотящимся сердцем. «Потому что ты мне снишься?» — Дурак, — прошептал он в пустоту. Он не пошёл обратно. Не сразу. Он стоял, прижавшись спиной к холодной стене, и слушал, как за дверью казармы затихают голоса. Кто-то ещё смеялся. Кто-то переругивался. Потом раздалась команда — «Отбой!» — и свет погас. Тэхён ждал. Минуту. Пять. Десять. Пока из-за двери не перестал доноситься вообще ни звука. Пока не понял, что все уже на своих местах. Что никто не смотрит. Что можно зайти. Он толкнул дверь. Она скрипнула — слишком громко, как показалось ему. Но никто не окликнул. Не зажёг свет. В казарме было темно. Только тусклый лунный свет пробивался сквозь окна, выхватывая из темноты силуэты коек, тумбочек, свисающих рук. Тэхён на ощупь пробрался к своему месту. Глаза привыкли к темноте, но он всё равно споткнулся о чей-то ботинок, оставленный посреди прохода. Никто не заворчал. Никто не проснулся. Он добрался до койки и замер. Матрас был влажным. Холодным. Простыни — серые, в пятнах. Подушка — плоская, набитая чём-то жёстким, что противно хрустело под пальцами. Почувствовал, как к глазам подступают слёзы. Глаза защипало. Он зажмурился, сжал челюсть и начал стягивать ботинки. Пальцы не слушались. Шнурки не поддавались. Где-то рядом кто-то вздохнул. Тяжело, с раздражением. Кто-то — охнул, будто ему самому было больно смотреть на это. Кто-то отвернулся к стене, громко скрипнув пружинами. Тэхён не смотрел на них. Он не хотел знать, кто жалеет, кто издевается, кто просто ждёт, когда он ляжет и перестанет мешать спать. Но он чувствовал. Спиной, затылком, каждой клеткой своего измученного тела — чей-то взгляд. Тяжёлый, внимательный, не отрывающийся. Чонгук. Тэхён знал это. Знал, что тот смотрит на него. С той самой койки, напротив, через проход. Знал, что видит, как дрожат его руки. Как он возится со шнурками. Как сжимает зубы, чтобы не разрыдаться. Но он не поднял головы. Не взглянул в ответ. — Не смотри на меня, — прошептал он одними губами. И сам не понял — ему или себе. Он наконец справился с ботинками. Стянул их, бросил на пол. Лег, не раздеваясь, в той же гимнастёрке, в которой ходил весь день. Обнял себя за плечи, поджал колени к груди и закрыл глаза. Слёзы всё равно текли. Тёплые, солёные, они скатывались по щекам, падали на подушку, оставляя тёмные пятна. Тэхён не вытирал их. Пусть. В темноте никто не увидит. Он сжался в комок, как маленький ребёнок, и лежал так, чувствуя, как тонкая ткань гимнастёрки проступает холод. Как где-то рядом, напротив, кто-то всё ещё смотрит. Но сил не было. Ни на гнев. Ни на гордость. Ни на то, чтобы понять — почему этот взгляд не злит, не пугает, а почему-то... успокаивает. Тэхён закрыл глаза. Сделал вдох. Выдох. И провалился в темноту. *** Тэхён проснулся от громкой музыки. Она ворвалась в его сон, заставила сердце бешено колотиться. Голова раскалывалась — то ли от резкого пробуждения, то ли от того, что он так и не выспался. Спина болела от жёсткой койки, шея затекла, подушка куда-то сползла. Он не понимал, где находится. А потом вспомнил. Лагерь. Казарма. Люди вокруг. И лицо Чонгука. Тэхён сел на койке, потирая затекшую шею. Вокруг уже всё шевелилось. Солдаты вставали, потягивались, зевали, негромко переговаривались. Кто-то уже натягивал форму, кто-то заправлял койку, кто-то просто сидел, глядя в одну точку, покачиваясь со сна. Они привыкли. К этой музыке. К этому распорядку. К тому, что каждый день начинается одинаково. Тэхён ненавидел их за эту привычку. Чонгук сидел на своей койке. Торс голый — широкие плечи, рельефные мышцы, тёмная, смуглая кожа. Он закуривал сигарету, ловко прикуривая от спички, и что-то говорил Хосоку. Тот стоял, опираясь локтем о край верхней койки, и улыбался. Чонгук тоже улыбался. Тэхён смотрел на его улыбку и не понимал. Как можно так легко улыбаться в таком месте? Как можно находить повод для радости среди этой грязи, этих людей, этой жизни? Он задержал взгляд на чужом торсе. Крепкий. Сильный. Такой, какой не построишь в парижских домах, где все только пьют чай и курят сигары. Чонгук поднял голову, и их глаза встретились. На секунду Тэхён замер. Он не знал, что делать — улыбнуться? Отвести взгляд? Сделать вид, что смотрел на что-то другое? Но отвёл взгляд первым. «Не хватало ещё, чтобы он подумал, что я на него пялюсь». Он услышал, как Чонгук усмехнулся, и почувствовал, как его щёки заливаются краской. Тэхён не понимал, как здесь всё устроено. Он знал, что надо одеваться, заправлять койку, умываться — но в каком порядке? Что сначала? Куда бежать? У него было пятнадцать минут — кто-то крикнул об этом, когда музыка только затихла. Пятнадцать минут, чтобы сделать всё, и если кто-то из их роты опоздает на перекличку — достанется всем. — Давай быстрее, французик! — крикнул кто-то с соседней койки. — Нам всем из-за тебя влетит! Тэхён сжал зубы. Он чувствовал, как на него смотрят. С раздражением, с насмешкой, с жалостью. Он натянул гимнастёрку — мешковатую, грубую. Штаны оказались слишком длинными, пришлось подворачивать. Ботинки — тяжёлые, с твёрдой подошвой, неудобные. Он сел на койку и принялся за шнурки, но пальцы не слушались, узлы не затягивались, шнурки выскальзывали. Чонгук смотрел на него не осуждающе. Просто — внимательно. И в этом взгляде было что-то, от чего хотелось провалиться сквозь землю. Не потому, что стыдно. А потому, что кто-то видел его растерянность — и не смеялся. Он кинул в Тэхёна коробком спичек. Тот прилетел точно в грудь, заставив Тэхёна вздрогнуть и поднять глаза. — Пижон, — голос Чонгука звучал насмешливо, но не зло. — Затяни потуже, а то слетят на первом же круге. Он спрыгнул с койки, подошёл, присел на корточки и молча показал — как надо завязывать шнурки, чтобы они держали. Никакого смущения, никакой жалости. Просто дружеский, спокойный жест. Тэхён скопировал движение на втором ботинке. Криво, неуклюже, но справился. Чонгук кивнул, усмехнулся и отвернулся. Когда все были готовы, их рота построилась на плацу. Серое утро, серые лица, серая форма — всё сливалось в одно большое, бесформенное пятно. Тэхён стоял в строю, сжав кулаки, и чувствовал, как его колотит дрожь. Командир из роты, коренастый мужчина с лицом, покрытым сетью мелких морщин, вышел вперёд, развернул список и начал перекличку. Фамилии звучали одна за другой, солдаты откликались чёткими «Я!». Тэхён слушал и ждал. Пак, Чон, Ли, Ким... — Ким Тэхён! Тэхён молчал. Не потому, что не знал своего имени. Просто его всю жизнь называли Виальдо. Только Виальдо. Это имя было частью его — той самой, парижской, блестящей чести. Ким Тэхён звучало для него как имя чужого человека. — Ким Тэхён! — повторил командир, уже с нажимом. Кто-то сзади толкнул его в спину. — Тебя называют, французик. Очнись. Тэхён дёрнулся. — Я здесь. — «Здесь», — передразнил командир. — Ты что, не знаешь своего имени? Или слишком важный, чтобы отвечать вовремя? Тэхён выпрямил спину. — Меня всю жизнь называли Виальдо. Это имя дано мне при рождении. Я не привык... — Ах, Виальдо, значит? — командир усмехнулся, обводя взглядом строй. — Вы слышали, парни? У нас тут французский граф затесался. По строю прокатился смешок. Тэхён сжал челюсть. — Ты в Корее, — командир подошёл к нему вплотную. — Твоя мать — кореянка. Ты был рождён корейцем. Здесь нет никакой Франции. Запомни это раз и навсегда. — Но моё имя... — Твоё имя — Ким Тэхён, — отрезал командир. — И ты будешь на него откликаться. Ещё раз скажешь «Виальдо» — пожалеешь. Тэхён хотел возразить, но вспомнил вчерашний разговор с Чонгуком. «Твоя гордость здесь не работает». И промолчал. — А чтобы ты быстрее привык, — командир усмехнулся, — сегодня вместо обеда — пятьдесят кругов по полю с бетонными плитами. Тэхён поднял голову. — Это несправедливо. Я ничего не сделал. — Шестьдесят. — Вы не имеете права... — Семьдесят. Тэхён замолчал. В груди клокотала злость, но он сдержался. Сжал зубы, вдохнул и ничего не сказал. — Так-то лучше, — командир отвернулся и продолжил. Перекличка закончилась. Командир что-то ещё говорил — о дисциплине, о планах на день, о том, что завтра проверка. Тэхён не слушал. Он стоял, смотрел в землю и ждал, когда это закончится. Потом прозвучала команда «Направо!», потом «Шагом марш!», и рота двинулась к исходной точке кросса. «Ежедневная пробежка», — пояснил кто-то рядом. Тэхён вздохнул и побежал. Сначала он держался. Старался не отставать, дышать ровно, не сбивать темп. Но через полкилометра лёгкие заполыхали огнём, ноги налились свинцом, в глазах потемнело. Его тошнило. Он сбавил шаг, потом перешёл на шаг, потом просто остановился, согнувшись пополам, хватая ртом воздух. — Слабак! — крикнул кто-то, пробегая мимо. — Французик сдох! — Пусть привыкает! Тэхён слышал их. Каждое слово. Каждый смешок. Он сжал зубы, выпрямился, вдохнул — и побежал дальше. Спотыкаясь, задыхаясь, чувствуя, как сердце выпрыгивает из груди. А потом он упал. Колени ударились о жёсткую землю, ладони — о мелкие камни. В глазах потемнело окончательно, лёгкие отказывались дышать. Кто-то пробежал мимо, даже не взглянув. Кто-то расхохотался. Тэхён не мог подняться. Он просто стоял на четвереньках, тяжело дыша, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. И тут кто-то опустился рядом на корточки. Сильные руки схватили его под мышки и рывком поставили на ноги. — Вставай, Пижон, — голос Чонгука был ровным, без насмешки. — Лежать нечего. Дыши. Ровно. Вдох-выдох. Не смотри на остальных. Тэхён поднял голову. Чонгук стоял рядом, держал его за локоть, не давая упасть. Его лицо было спокойным, почти серьёзным. — Я... я не могу, — выдохнул Тэхён. — Можешь, — Чонгук отпустил его руку и легонько подтолкнул в спину. — Давай. Трусить не в твоём стиле. Тэхён сделал шаг. Потом другой. Чонгук бежал рядом, не обгоняя, не подгоняя. Просто — рядом. И этого почему-то оказалось достаточно, чтобы не упасть снова. К концу пробежки Тэхён еле волочил ноги. Он не помнил, как добрался до столовой, как взял поднос, как сел за стол. Всё тело болело, перед глазами всё плыло. Завтрак. Общий котёл. В столовой пахло варёной крупой, дешёвым маргарином и ещё чем-то кислым — то ли от капусты, то ли от немытой посуды. Тэхён смотрел на тарелку, и его мутило. Каша с комками — серыми, склизкими, отвратительными. Рядом — кусок чёрствого хлеба, такой твёрдый, что им можно было выбить окно. И кружка мутного чая, пахнущего травами и дымом. Тэхён не ел. Он сидел, сжимая ложку в руке, и смотрел на эту массу. Желудок сжимался от одного только запаха. Он поднял глаза. В другом конце столовой, за длинным столом, сидел Чонгук. С Хосоком и другими солдатами. Они ели ту же кашу, пили тот же чай и смеялись. Как будто ничего не случилось. Как будто утро, пробежка, наказание — всё это было нормой. Чонгук время от времени поглядывал на него и тут наконец поймал его взгляд, кивнул, поднёс ложку ко рту и сделал вид, что с удовольствием ест. Увидел отвращение на лице Тэхёна, закатил глаза — мол, знаю, что гадость, но надо. Тэхён не улыбнулся. Но почему-то стало чуть легче. Он заставил себя проглотить две ложки. Третья не полезла. Он отодвинул тарелку и уставился в окно. После завтрака начались занятия. Их рота построилась на плацу — том самом, где утром была перекличка. Потом их разбили на группы и повели на разные точки лагеря. Сначала была строевая подготовка. Команды «Равняйсь!», «Смирно!», «Направо!». Тэхён путал стороны, поворачивался не туда, сбивал ритм. Кто-то смеялся, кто-то ругался. Командир группы — молодой сержант, не тот кто утром проводил у них перекличку, другой, с лицом, которое ничего не выражало, — заставлял его повторять снова и снова. Звали вроде его Ким Намджун, но Тэхён не старался запомнить. Чонгук стоял в двух шагах позади. Не вмешивался. Но когда Тэхён в очередной раз ошибся, тихо сказал: — Налево — туда, где сержант стоит. Запомни. Тэхён не ответил. Сжал челюсть так, что заныли зубы. Но в следующую команду повернулся правильно. И только потом, краем глаза, увидел, как Чонгук одобрительно кивнул. Это было даже обиднее, чем насмешка. Потом была полоса препятствий. Бревно, забор, ров с водой, колючая проволока. Тэхён застрял на бревне — не мог пройти, ноги скользили, руки тряслись. Кто-то сзади напирал, кричал, матерился. И снова Чонгук. Он оказался рядом — то ли специально, то ли так совпало. Протянул руку, помог удержать равновесие. — Не смотри вниз, — сказал он. — Смотри прямо. И не думай, что упадёшь. Тэхён не упал. Прошёл бревно. Перелез через забор. Прополз под колючей проволокой. Вылез из рва с водой, мокрый, грязный, но живой. Чонгук был рядом. Всегда. На заборе — подставил плечо. В воде — подхватил, когда Тэхён поскользнулся. На проволоке — показал, как правильно держать голову, чтобы не зацепиться. Они не говорили лишнего. Чонгук не давил, не лез с советами. Просто был рядом. Потом была физподготовка. Отжимания, приседания, подтягивания. Тэхён не умел подтягиваться. Висел на перекладине, из последних сил пытаясь поднять подбородок выше, но руки не слушались. Кто-то снова смеялся. Чонгук подошёл, встал сзади, взял его за пояс и помог сделать несколько раз. Не показательно, не громко. Просто — сделал и отошёл. — Завтра сам, — бросил он на ходу. Тэхён смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри закипает что-то странное. Не злость. Не благодарность. Что-то другое, чему он пока не мог найти название. День тянулся бесконечно. Но Тэхён знал, чувствовал, Чонгук был рядом. Всегда. На шаг позади или чуть впереди. Молчаливый, насмешливый, непонятный. Но — рядом. И от этого почему-то становилось легче. Солдаты отдали честь командиру и направились в столовую. Колонна рассыпалась — кто-то свернул к деревянному зданию столовой, кто-то потянулся в сторону уборных, кто-то — в казарму за вещами. Гул голосов постепенно стихал, люди расходились, и поле пустело. Тэхён уже совсем забыл про утреннее наказание. У него была одна мысль — дойти до койки, упасть и не вставать. — Ким Тэхён! — голос командира прозвучал как выстрел. Тэхён замер на полпути. Обернулся. Командир стоял у края плаца, скрестив руки на груди. Ждал. Тэхён подошёл. Внутри всё похолодело — он вдруг вспомнил. Семьдесят кругов. Плиты . — Забыл, да? — командир усмехнулся, глядя на его лицо. — А я не забыл. Бегом на склад. Получишь две бетонные плиты. Привяжешь к торсу — и бегай, пока не набегаешь. Семьдесят кругов. Считай сам. Если собьёшься — начнёшь заново. — Есть, — выдавил Тэхён. Он развернулся и пошёл к складу. Поле было пустым — только он, командир и редкие солдаты, которые ещё не успели уйти. Тэхён поднял голову и встретился взглядом с Чонгуком. Тот стоял в двадцати шагах, рядом с Хосоком. Не двигался. Смотрел. Лицо спокойное, но в глазах — что-то напряжённое, внимательное. Рядом с ним Хосок переминался с ноги на ногу. Он тоже смотрел — но не на Тэхёна. На Чонгука. Склонив голову к плечу друга, почти касаясь губами уха, он процедил сквозь зубы — тихо, но Тэхён услышал: — Этот французик тебя доконает. Тэхён почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он хотел что-то сказать — огрызнуться, ударить, хотя бы взглядом. Но не успел. Чонгук даже не повернул головы к Хосоку. Не ответил. Не посмотрел в его сторону. Он резко сорвался с места и побежал — не к столовой, не в казарму. К командиру. Тэхён остановился. Смотрел, как Чонгук бежит через поле, как подлетает к командиру, едва не сбивая с ног. — Товарищ командир! — голос Чонгука был громким, чётким. — Разрешите обратиться! — Чего тебе? — командир нахмурился. — Я тоже должен быть наказан, — выпалил Чонгук. — Вы забыли? Два дня назад я не ночевал в казарме. Вы обещали меня наказать. Командир прищурился, посмотрел на него — долго, внимательно. Тэхён видел это с расстояния, но слышал каждое слово. — Не ночевал, говоришь? — командир усмехнулся. — Ну раз ты сам подошёл, сам признался — иди бегай. Вместе с этим французом. Тридцать кругов. — Есть! — Чонгук вытянулся, щёлкнул каблуками. — Спасибо, сэр! Он уже развернулся, чтобы уйти, но командир остановил его. — Чонгук. Тот замер. — Тридцать кругов. Ты понял? Чонгук обернулся. Посмотрел командиру прямо в глаза. И сказал — тихо, спокойно, так, что это слышал только он и командир: — Это я для вас сказал. А так — я всё равно пробегу все семьдесят. Если вообще у этого француза хватит сил пробежать семьдесят. Командир усмехнулся, махнул рукой — иди, мол. Чонгук развернулся и пошёл к складу. Проходя мимо Тэхёна, не посмотрел на него. Не сказал ни слова. Просто прошёл мимо — и Тэхён почему-то снова почувствовал тот же холодок в груди, что и утром, когда Чонгук не смотрел на него в казарме. Они взяли на складе две бетонные плиты. Тяжёлые, серые, шершавые — с вбитыми в них ржавыми кольцами для тросов. Чонгук молча протянул один трос Тэхёну. Они привязали плиты к торсу — Чонгук быстро, ловко, привычными движениями. Тэхён — долго, неуклюже, путая узлы. Пот стекал по спине, руки тряслись. Чонгук закончил. Встал, выпрямился, поправил трос на плече — и пошёл к полю. Не дождался Тэхёна. Не предложил помочь. Но на поле — встал у стартовой линии. И ждал.