Под серым небом.

«Deux pas dans la même poussière valent mieux qu'un seul dans la soie.» — «Два шага в одной пыли лучше, чем один шаг по шёлку». Казалось бы, что тут выбирать. Но тот, кто ступал по шёлку, вдруг сворачивает. И не объясняет почему. А тот, кто уже в пыли, не спрашивает. Он знает. *** Полдень. Солнце висело в зените, и тени под ним не было. Только бетонные плиты, раскалённые, пахнущие пылью и цементом. Поле — ровное, пустое, серое — тянулось на полкилометра в каждую сторону. Ни деревца. Ни травинки. Только утрамбованная земля, которая трескалась от жары. На втором круге кто-то из солдат крикнул с трибуны: «Давай, французик, шевелись!» — но Тэхён не ответил. На третьем — его стошнило, и он потерял ещё один круг, потому что пришлось останавливаться. Они бежали уже около часа. Обед закончился. Солдаты тянулись мимо поля — на хозяйственные работы. Некоторые останавливались, смотрели, переговаривались. Кто-то что-то выкрикивал, но Тэхён ничего не слышал. Не смотрел в их сторону. Он видел только бетон под ногами и спину Чонгука впереди. Чонгук бежал впереди. Не оборачивался. Просто держал дистанцию — метров десять, не больше. Тэхён смотрел на его спину. Прямую, напряжённую, с лопатками, которые выделялись под тонкой, взмокшей тканью гимнастёрки. Ему было ненавистно это зрелище. Он ненавидел, что Чонгук здесь. Что не спросил разрешения. Что не сказал ни слова — а просто взял и побежал. Как будто это было само собой разумеющимся. На пятом круге Тэхён споткнулся. Плита наехала на пятку, трос ослаб, и он рухнул на колени, едва не уткнувшись лицом в бетон. Ладони заскребли по потрескавшейся земле. Чонгук услышал. Остановился. Не обернулся — просто встал на полпути между Тэхёном и финишной линией. Замер. Тэхён поднял голову. Увидел его спину. — Не смотри на меня, — прохрипел он. Голос сорвался. Слова растворились в пыли. Чонгук шагнул вперёд — медленно, так, чтобы плита не стучала слишком громко. И продолжил бежать. Тэхён поднялся. Отряхнул колени — на штанах проступила кровь, но он не посмотрел. Затянул трос туже, чтобы плита не болталась, и побежал следом. На десятом круге у Тэхёна кончились силы. Не постепенно — сразу. Один шаг — и всё. Ноги перестали слушаться, лёгкие заполыхали огнём. Он остановился, согнулся пополам, упёршись руками в колени. Чонгук бежал впереди. Не обернулся — но через три шага замедлился. Сбавил темп. Потом ещё. Потом почти остановился — и просто пошёл, тяжело переставляя ноги. Тэхён смотрел на его спину и не понимал: почему этот человек не бежит дальше? Почему не обгоняет? Почему не оставляет здесь, одного, на этой раскалённой земле? «Потому что ты мне снишься», — всплыло в голове. Он сжал зубы, выпрямился и побежал — медленно, хромая, через боль. Не для того, чтобы догнать. А чтобы доказать: он не нуждается в жалости. Чонгук услышал шаги сзади — тяжёлые, неровные. И снова прибавил шаг. На пятнадцатом круге Тэхён перестал чувствовать ноги. Была только плита. Она тянула вниз, в землю, в самое пекло. Он тащил её — и она тащила его. Вместе они двигались по полю, медленно. Чонгук бежал. Не рядом — чуть впереди, чуть слева. Достаточно близко, чтобы Тэхён мог видеть его профиль: скулы, пот на висках, сжатые губы. Достаточно далеко, чтобы не прикасаться. Они не говорили. Воздух кончался раньше, чем слова. В какой-то момент Чонгук бросил взгляд — короткий, быстрый, краем глаза. Проверил — не упал ли. Не потерял ли сознание. В глазах Тэхёна всё ещё горел огонь. Чонгук усмехнулся. На двадцатом круге Тэхёна вырвало второй раз. Жёлчью, горечью, пустотой. Он остановился, согнулся, вытер рот тыльной стороной ладони. Чонгук замер в трёх шагах. Не подошёл. Не спросил «ты в порядке». Просто стоял, смотрел в землю и ждал. Тэхён выпрямился и зашагал дальше — медленно, шагом, потому что бежать уже не мог. Чонгук пошёл рядом. Не сзади, не впереди — нога в ногу, плечо к плечу. Будто знал, что нужно. Достаточно близко, чтобы Тэхён чувствовал чужое тепло. — Я ненавижу тебя, — сказал Тэхён. Тихо, почти шёпотом. Чонгук услышал. — Знаю. Но ты всё ещё здесь. На двадцать пятом круге у Чонгука кончились силы. Не внезапно — он знал, что это случится. Знал с самого начала, когда подошёл к командиру. Знал, что семьдесят кругов с плитой — предел даже для него. Но он всё равно пошёл. Ноги налились свинцом, спина затекла, руки онемели. Плита стала вдвое тяжелее, хотя вес не изменился. Он замедлился — сначала чуть-чуть, потом всё больше. Тэхён увидел это. Увидел, как Чонгук спотыкается, как его плечи опускаются, как плита начинает волочиться по земле, оставляя полосу в пыли. И вдруг понял. Этот человек не должен был здесь быть. Он выбрал это сам. Ради него. — Дурак, — прошептал Тэхён. И побежал вперёд — поравнялся с Чонгуком, заглянул ему в лицо. Красное, мокрое, с прилипшими ко лбу волосами. Чонгук поднял голову. Увидел его. Подмигнул. — Ещё сорок пять, — выдохнул он. И сплюнул кровь — разбил губу, сам не заметил когда. Тэхён не ответил. Просто побежал рядом. На тридцатом круге Чонгук упал. Не красиво — просто ноги подкосились, и он рухнул в пыль лицом вниз, не успев выставить руки. Тэхён остановился. Смотрел на него: согнутая спина, лопатки ходят ходуном — не может отдышаться. — Вставай, — сказал Тэхён. Чонгук не ответил. — Я сказал, вставай. — Громче. — Трусить не в твоём стиле. Чонгук поднял голову. Посмотрел снизу вверх. Усмехнулся: — Слышал где-то. Он встал. Медленно, тяжело, опираясь на колено, на руку, на плиту. Поднялся, выпрямился, поправил трос. — Бежим, Пижон. И побежал. Тэхён — следом. На тридцать пятом круге Чонгук сбавил темп — потому что Тэхён почти не двигался. Он шёл, едва переставляя ноги. Плита волочилась сзади, оставляя глубокую борозду. — Ты можешь идти? — спросил Чонгук. Ровно, без насмешки. Только усталость. Тэхён кивнул. Они пошли рядом. Медленно. Жара, бетон, пыль, пот, кровь на сбитых коленях. — Я ненавижу тебя, — повторил Тэхён. Теперь громче. Чонгук усмехнулся. — Запомнил уже. На сороковом круге Тэхён заплакал. Не от боли — хотя боль была. Не от жалости к себе — хотя он жалел себя больше, чем кого-либо. Он заплакал от того, что этот человек — чужой, непонятный, насмешливый — был рядом. Не ушёл. Не бросил. Он вытирал слёзы зло, быстро, чтобы Чонгук не увидел. Но тот видел. Всё видел. И не сказал ни слова. Только шагнул чуть ближе — так, чтобы их плечи почти касались. Тэхён не отодвинулся. Они прошли так весь следующий круг. Молча. Плечо к плечу. На пятидесятом круге Тэхён перестал считать. Он просто шёл — в никуда, в бесконечность. Ноги двигались сами, механически. Мысли кончились. Чонгук иногда бросал взгляд на него — проверял, не отключился ли. Хмурился, когда тот спотыкался. Сжимал челюсть, когда видел, как дрожат чужие руки. На шестидесятом круге они остановились одновременно. Без команды. Без сигнала. Просто — ноги перестали двигаться, и оба замерли посередине поля. Пыль оседала медленно. Чонгук посмотрел на Тэхёна. Тот стоял, согнувшись, упёршись руками в колени. — Осталось десять, — сказал Чонгук. Голос сорванный. Тэхён поднял голову. Глаза красные, опухшие. На щеках — разводы от слёз и пыли. — Я знаю. Чонгук ждал. Тэхён выпрямился. Расправил плечи — насколько это было возможно с плитой. Посмотрел Чонгуку прямо в глаза. — Не смотри на меня так, — сказал он. Чонгук пытается скрыть улыбку. — Я и не смотрю. Он отвернулся первым. И побежал. Тэхён — следом. На шестьдесят девятом круге они упали одновременно. Не на колени — в пыль, лицом вперёд, не добежав трёх метров до финишной линии. Они лежали рядом. Не шевелились. Не говорили. Только дышали — хрипло, прерывисто. Пыль оседала на спинах, на плитах, на земле. Солнце клонилось к закату. Рабочий день в лагере подходил к концу. Где-то за бараками слышались последние команды, лязг инвентаря, который сносили в сараи. Солдаты — уставшие, потные, с грязными руками — расходились по казармам. Чонгук повернул голову туда, где лежал Тэхён. Тот не двигался. Плечи вздрагивали — то ли от дыхания, то ли от слёз. — Пижон, — позвал Чонгук. Голоса почти не было — только хрип. — Мы сделали это. Тэхён поднял голову. Посмотрел снизу вверх — пыль на лице, опухшие глаза. — Дурак, — прошептал он. Чонгук улыбнулся. — Слышал уже. Тэхён отвернулся — не обиженно, а просто потому, что не мог больше смотреть. На разбитую губу. На эту улыбку. Он уткнулся лицом в сгиб локтя и закрыл глаза. Они лежали так долго. Наверное, около получаса — пока солнце совсем не скрылось с горизонта. Потом Чонгук встал. Медленно, тяжело, опираясь на руку. Подошёл к Тэхёну, протянул ладонь: — Вставай. Тэхён посмотрел на его руку — грязную, в ссадинах, с ободранными костяшками. — Я сам. Он встал. Без помощи. Не глядя на Чонгука. Но когда они пошли к казарме — медленно, хромая, опираясь друг на друга — никто не помнил, кто первый протянул руку. Они просто шли рядом. *** Тэхён не помнил, как добрался до койки. Не помнил, как стянул ботинки. Не помнил, как упал лицом в подушку. Только эту фразу — чужую, хриплую, сказанную в темноте у входа в казарму. — Держись, Пижон. Завтра будет легче. А потом — провал. Без снов, без мыслей, без боли. Просто темнота. Самая глубокая темнота, в которую он проваливался когда-либо. Музыка. Тэхён подскочил, всё тело болит так, будто его переехала повозка. — О, живой! — раздалось слева. — А мы думали, ты там и сдохнешь, — добавил кто-то справа. Тэхён повернул голову. На него смотрели несколько пар глаз — с любопытством, с усмешкой, с плохо скрытым удивлением. — О, смотрите, французик нашего Чонгука под себя забрал. — сказал один из солдат, кивая куда-то в сторону. — Койками-то зачем меняться? Тэхён перевёл взгляд. Чонгук лежал на его койке. На той самой, где вчера спал Тэхён. Раскинулся во всю длину, занимая почти всё пространство, одна рука свесилась до пола, вторая закинута за голову. Весь в пыли — волосы, лицо, гимнастёрка. Даже брови серые. Тэхён посмотрел на свои руки. Такие же грязные. Потом на свою койку — ту, где спал Чонгук. Простыни в пятнах, подушка сползла на пол, одеяло сбилось комом. Они лежали на койках друг друга. И никто из них не помнил, как это произошло. — Вставайте, — рявкнул кто-то от двери. — Сегодня проверка. Опоздаете — всех накажут. Тэхён попробовал подняться. Мышцы взвыли, ноги подкосились, и он рухнул обратно на матрас. Через силу, сжимая зубы, он сел. Взгляд упал на Чонгука — тот даже не шевельнулся, спал как убитый. — Чонгук, — позвал Тэхён. — Чонгук! Тот мотнул головой, пробормотал что-то нечленораздельное и перевернулся на другой бок. Тэхён почувствовал, как внутри поднимается раздражение — но следом пришло что-то другое. Он вспомнил вчерашнее. Поле. Плиты. Круги. Чонгук не уходил. Тащил его за собой. Поднимал, когда он падал. Был рядом. Тэхён сполз с койки. Ноги дрожали, колени болели, он чуть не упал, ухватившись за край койки. Доковылял до Чонгука. Потряс его за плечо. — Вставай. Чонгук не открыл глаз. — Вставай, — повторил Тэхён, уже настойчивее. — Опоздаем же. Чонгук приоткрыл один глаз. Хмыкнул — странно, без обычной усмешки, скорее удивлённо. — Ты меня будишь? Чудо. — Вставай, я сказал. Чонгук сел. Поморщился — видно было, что каждое движение даётся ему с трудом. Посмотрел на свои руки — грязные. На форму — в пыли и пятнах. На Тэхёна — такого же помятого, с красными глазами и трясущимися руками. — Идём, — сказал он хрипло. Они поднялись. Оба шатались, оба хромали. Чонгук наступил на больную ногу и чуть не упал. Тэхён схватил его под локоть. — Спокойнее, — сказал Тэхён. Чонгук взглянул на него с удивлением. Потом покачал головой — то ли одобряя, то ли просто признавая, что выбора нет. До плаца они добирались дольше чем обычно. Шли медленно, опираясь друг на друга. Хосока нигде не было — с вечера его отправили в соседнюю роту по каким-то делам, и он ещё не вернулся. Помогать Чонгуку было некому. Кроме Тэхёна. Построение. Солдаты стояли ровными рядами — отутюженные, причёсанные, начищенные до блеска. Форма сидела как влитая, ботинки блестели, ремни туго затянуты. Командир обошёл строй, останавливаясь у каждого, проверяя внешний вид. До Тэхёна и Чонгука он дошёл в последнюю очередь. Посмотрел на них. Покачал головой. — Вы в таком виде хотите стоять перед генералом? Чонгук молчал. Тэхён тоже. Командир вздохнул. — Бегом в душ. Отмыться. Форму отстирать. Через сорок минут чтобы были как новенькие. Если кто спросит — скажете, были в наряде. Ясно? — Ясно, — ответил Чонгук. Тэхён кивнул. — Бегом! Они пошли. Не побежали. Быстро, насколько могли. Чонгук приноровился к шагу Тэхёна, сбавил темп. Тэхён заметил — и прибавил, чтобы не быть обузой. Так они двигались: один ускорялся, другой сбавлял, но оба молчали. Рядом. Душ находился за казармами — небольшое бревенчатое строение, пропахшее сыростью и хлоркой. Внутри две комнаты: раздевалка с лавками и крючками на стенах и за ней — душевая с четырьмя ржавыми лейками, торчащими из стены. Пол цементный, сток посередине. В углу стояла деревянная решётка, чтобы не стоять прямо в воде. Когда они вошли, в душевой уже кто-то был — двое солдат из соседней роты мылись под соседними лейками, громко переговариваясь. На лавках в раздевалке валялись куски серого мыла, у кого-то была своя мочалка, у кого-то — полотенце, застиранное до дыр. Чонгук прошёл вперёд, сбросил гимнастёрку, стянул штаны и всё остальное. Остался голым, без тени смущения. Не прикрылся, не отвернулся. Просто подошёл к свободной лейке, включил воду и встал под холодные струи. И глазом не повёл. Тэхён замер в проходе между раздевалкой и дешёвой. До него доносился шум воды и чужой голос, но он не слушал. Он смотрел на Чонгука — на его обнажённую спину, на синяки и ссадины, на тросовые отметины на плечах, глаза спускались всё ниже и ниже. И отвернулся. Резко, будто его ударило током. Схватился за косяк и зажмурился. — Ты чего там? — раздалось из душевой. Голос Чонгука, спокойный, чуть насмешливый. — Ничего, — выдохнул Тэхён в стену. — Стесняешься, что ли? — Ничего я не стесняюсь, — отрезал Тэхён. — Пижон, — Чонгук обернулся. — Ты видел меня голым. Не вчера — так утром. И ничего, не ослеп. — Это другое! — голос Тэхёна сорвался на высокие ноты. — Я не полность... — А я и не показывал полностью, — Чонгук усмехнулся. — Тебе всё равно раздеваться, сделай лучше сам, без моей помощи. Тэхён сжал челюсть. В голове всё перемешалось. Там, за стеной, стоял Чонгук. Голый. Без смущения. Тэхён вдруг понял, что никогда в жизни не видел другого мужчину полностью обнажённым. Во Франции были слуги, были камердинеры, но они никогда не раздевались при нём. А здесь... Здесь были голые солдаты, которым плевать, кто на них смотрит. Тэхёну стало душно. Щёки горели. Он знал, что краснеет, и ненавидел себя за это. В этот момент дверь душевой скрипнула. Двое солдат — те самые, из соседней роты — вышли в раздевалку, громко переговариваясь. Оба мокрые, в чём мать родила, с полотенцами через плечо. — О, смотри, — один из них ткнул другого локтем. — Французик. Тоже в душ припёрся. — А чего стоишь, боишься? — усмехнулся второй. — У нас не Париж, принцесса. Тэхён отвернулся. К стене. К косяку. Куда угодно, только не на них. Они рассмеялись. Грубо, громко, не скрываясь. Прошли мимо, хлопнув его по плечу. — Давай, французик, раздевайся. Вода не кусается. И вышли, оставив дверь открытой. Тэхён стоял, сжимая кулаки. В груди клокотала злость. Но выбора не было. Надо идти. Надо мыться. Надо. Он быстро, почти не глядя, сбросил гимнастёрку, стянул штаны, а следом и нижнее бельё. Прикрываяся руками, бочком, спиной к выходу, он прошёл в душевую и скользнул под соседнюю с Чонгуком лейку. Включил воду. Ледяная. Тэхёна обдало холодом, он вздрогнул, зашипел сквозь зубы, но не отошёл. Мыло нашлось на полу — скользкий, серый кусок в мыльной пене. Рядом кто-то забыл мочалку, жёсткую, колючую. Тэхён поднял мыло, сжал в руке. Не знал, с чего начать. Чонгук взял у него мыло, намылился молча, вернул. Ни слова. Тэхён стоял под ледяной водой и мылился. Кожа горела, под ногтями осталась чёрная кайма. Вода текла по лицу — не поймёшь, слёзы это или просто вода. Чонгук не смотрел. Или делал вид. Он просто стоял под водой, опустив голову. Тэхён намылил волосы — они все слиплись, вода стекала по шее. Потом тело — грубо, сильно, почти с яростью. Хотелось смыть всё. Вчерашний день. Вчерашнюю слабость. Вчерашний стыд. Чонгук молчал. Но когда Тэхён возился с мылом, чуть не уронил, он протянул руку и поймал кусок на лету. Вернул. Кивнул — мол, держи. В душевой стало тихо. Только вода журчала где-то рядом, только чужое дыхание — тяжелое, хриплое — напоминало, что он не один. Чонгук первым нарушил тишину. — Слушай, Пижон... — Не называй меня так, — перебил Тэхён, не оборачиваясь. — А как тебя называть? — Как угодно. Только не Пижон. — Хорошо, — Чонгук оглянулся. — Тэхён. Тэхён замер. Это имя всё ещё звучало для него чужим. Но из уст Чонгука — почему-то нет. — Ты вчера... — начал Чонгук и замолчал. Потом выдохнул. — Ты вчера молодец. Тэхён не ответил. Стоял, смотрел на серую воду, текущую в слив, и не знал, что сказать. Спасибо? Не за что? Отстань? Ни одно слово не подходило. — Ты тоже, — сказал он наконец. Они выключили воду почти одновременно. Тэхён вышел из душевой первым — быстро, натягивая на ходу полотенце и завязывая его на поясе. Пальцы дрожали, узел никак не затягивался. Он стоял в раздевалке мокрый, замерзший, и чувствовал себя голым — даже под полотенцем. Чонгук вышел следом. Спокойный, неспешный. Посмотрел на Тэхёна, на его дрожащие руки, на узел, который никак не поддавался. Улыбнулся. — Смотри чтобы не свалилось. — сказал он, проходя мимо, подмигивая. Тэхён ничего не ответил. Сжал зубы и затянул узел. Форма лежала на лавке — всё в пыли, в пятнах. Гимнастёрка серая от грязи, штаны с дырами на коленях. Тэхён взял свою гимнастёрку и вдруг замер. На локте была дыра, на груди — большое тёмное пятно. Штаны порваны на коленях. Чонгук заметил его взгляд. — Смотри, — сказал Чонгук, взяв свои вещи. — И делай, как я. Он вернулся к своей лейке, подставил гимнастёрку под струю, намылил, начал тереть. Жёстко, грубо, пальцами, ногтями. Ткань скрипела. Тэхён повторил. Сначала неуклюже, потом всё увереннее. Вода под ногами стала серой, потом чёрной. Он тёр и тёр, пока не заболели пальцы. Чонгук рядом стирал свои штаны — полоскал, отжимал, снова полоскал. Когда с формой было покончено, Чонгук выжал гимнастёрку — так, что вода закапала на цементный пол. Тэхён повторил за ним. — Отожми как следует, — сказал Чонгук, не глядя. — Мокрое — тяжелее. Тэхён сжал зубы и выжимал изо всех сил. — Наденешь мокрое, — сказал Чонгук. — Сохнет на теле. Тэхён кивнул. Не глядя на Чонгука, он снял с крючка свою гимнастёрку и начал натягивать. Ткань прилипла к спине, леденила. Он морщился, но молчал. Чонгук одевался рядом. — Идём, — сказал он. — Генерал ждать не будет. Тэхён не ответил. Просто пошёл следом. Они вышли из купальни, мокрые, замёрзшие. Форма прилипала к телу, холод пробирал до костей, но Тэхён старался держаться прямо — плечи расправлены, подбородок поднят. Он шёл рядом с Чонгуком и чувствовал, как тот поглядывает на него краем глаза. Чонгук молчал. Тэхён ждал. Сначала просто шёл, стараясь не отставать. Потом начал теребить край рукава — незаметно, чтобы Чонгук не увидел. Но тот видел. Всё видел. И молчал. «Почему он молчит? — думал Тэхён. — Он всегда молчит. Или говорит что-то резкое, насмешливое. Но почему он не начинает разговор? Он же помогал мне. Всё утро помогал. Будто ему не нужно ничего взамен...» Чонгук шёл впереди, не оборачиваясь. Его спина была прямой, шаги — ровными, хотя Тэхён знал, как болят его ноги, как натёрты плечи тросом. Он не показывал боли. Тэхён не привык начинать первым. Во Франции к нему подходили, просили, умоляли о внимании. А здесь — нет. Он хотел, чтобы Чонгук обратил на него внимание. Не такое, как вчера — когда он просто помогал, поднимал, тащил за собой. Тэхён хотел большего. Он хотел, чтобы Чонгук смотрел на него. Говорил с ним. Улыбался ему. А он молчал и смотрел вперёд. — А... а почему ты мне помогаешь? — спросил Тэхён. Голос дрожал. Он пытался говорить громко, уверенно, но внутри всё тряслось. Щёки горели. — Мы с тобой уже это проходили, — сказал он спокойно. — Я тебе говорил. — Я не помню, что ты мне сказал, — выпалил Тэхён. — Повтори ещё раз. Чонгук остановился. Повернулся лицом к Тэхёну. Посмотрел прямо в глаза — в упор, не отводя взгляда. Тэхён замер. В груди всё сжалось. — Я не собираюсь играть с тобой в твои игры, — сказал Чонгук. Спокойно, ровно, без насмешки. — Ты хороший парень, Тэхён. Но я не буду с тобой вечно нянчиться. Он хлопнул Тэхёна по плечу — легко, по-дружески. И тут же отвёл руку. Вдалеке показалась группа солдат. Чонгук узнал их — заулыбался, помахал рукой. — Давай, бывай! — бросил он Тэхёну через плечо. — Ещё увидимся. И побежал к своим. К друзьям. К Хосоку, который, оказывается, уже вернулся с задания. Они столпились вместе, загоготали, захлопали друг друга по спинам. Чонгук смеялся — открыто, громко, счастливо. Тэхён стоял один. Смотрел, как Чонгук убегает. Как его фигура становится всё меньше, как голоса стихают, как хлопают чужие ладони по чужим спинам. «Он ушёл, — подумал Тэхён. — Просто взял и ушёл. Не оглянулся. Не спросил, как я доберусь до столовой. Не сказал «идём со мной». Просто... ушёл». Тэхён стоял и смотрел в пустоту. В горле стоял ком. Глаза щипало. Он не плакал — нет, он не позволял себе плакать. Но внутри всё болело. Так, как не болело никогда. Даже вчера, на поле с бетонными плитами. «Почему? — думал он. — Я же... я решился. Я начал первый. А он... он ушёл». Тэхён повернулся и медленно пошёл к столовой. Один. Столовая гудела. Солдаты завтракали, переговаривались, смеялись. Тэхён взял поднос, получил свою порцию — каша, хлеб, чай — и сел за дальний стол, в углу, ни на кого не глядя. Вдалеке он увидел их. Чонгук сидел с Хосоком и ещё несколькими солдатами — они громко общались, кто-то рассказывал что-то весёлое, жестикулируя. Чонгук смеялся вместе с ними — открыто, беззаботно. Он был другим. Не тем, который молчал рядом с Тэхёном. Он был... счастливым. Тэхён смотрел на него и не мог отвести взгляд. «Почему со мной он не такой? — думал Тэхён. — Почему он молчит? Почему он не улыбается? Почему он смотрит сквозь меня?» Он почти не ел. Каша остыла, хлеб зачерствел. Тэхён сидел, сжимая ложку в руке, и смотрел в окно. На серое небо, на голые деревья, на грязную землю. Тэхён больше не стал поворачиваться в ту сторону, не хотел видеть его. Но Чонгук смотрел. Несколько раз — коротко, краем глаза. Проверял — всё ли в порядке. Увидел, что Тэхён не ест. Что он бледный. Что он сидит один, отвернувшись от всех. Чонгук вздохнул и отвернулся. Тэхён ушёл из столовой раньше всех. Не оглядываясь. Не прощаясь. Вышел на улицу, вдохнул холодный воздух и направился к полю. Сегодня там должна была быть проверка. Главнокомандующий сам будет проверять их форму, их выправку, их готовность. Тэхён сел на землю, прислонившись спиной к какой-то деревянной конструкции, и закрыл глаза. Ждал. Солдаты строились. Тэхён стоял в строю, чувствуя, как мокрая гимнастёрка холодит спину. Форма не успела высохнуть — ни за завтрак, ни за те полчаса, что он сидел на поле. Она всё ещё липла к телу, и холод пробирал до костей. Юн Мин Джо вышел на плац. Широкий, грузный, в парадном кителе, туго натянутом на животе. За ним — свита: несколько офицеров, адъютант, ещё какие-то важные лица. — Здравия желаю, товарищи солдаты! — голос главнокомандующего разнёсся над плацем. — Здравия желаем, товарищ главнокомандующий! — ответил строй хором. Юн Мин Джо прошёлся вдоль рядов, вглядываясь в лица. Иногда кивал, иногда хмурился, иногда останавливался, чтобы поправить чей-то воротник или ремень. Потом его взгляд упал на Тэхёна. — Ну что, Виальдо, — сказал Юн Мин Джо, подходя ближе. В голосе не было той приторной сладости, но и прежней грубости — тоже. Официальное, но с намёком на личное. — Как осваиваешься? Твой отец пишет, мать твоя беспокоится. Говорят, парень у них с характером. Посмотрим. Тэхён не ответил. Смотрел прямо перед собой. — Ты не стесняйся, — продолжал Юн Мин Джо. — Если кто обижает — скажи. Разберёмся. Он подошёл близко, положил руку на плечо Тэхёна — тяжело, по-свойски. Тот замер. Внутри поднялась тошнота. Этот человек вызывал у него отвращение. Особенно после самолёта. Но сейчас он не мог ничего сказать. Хотя раньше не стал бы сдерживаться. Юн Мин Джо наклонился ближе — и вдруг его лицо вытянулось. — А почему ты мокрый? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Почему ты стоишь в мокрой одежде? — уже гораздо громче. Он выпрямился и повернулся к командиру роты. — Вы что, с ума сошли?! — закричал он. — Мне доверили этого мальчика! Его отец — бывший главнокомандующий! А вы позволяете ему стоять в мокрой форме?! Куда вы смотрите?! Командир побледнел, но не успел ответить. Кто-то из свиты — молодой офицер, поймав взгляд главнокомандующего, уже снимал с себя фуфайку. — Вот, товарищ главнокомандующий, — он протянул её Юн Мин Джо. — Надень, мальчик мой, надень, — Юн Мин Джо накинул фуфайку на плечи Тэхёна. — Простудишься, заболеешь — кто тогда займёт моё место? Тэхён стоял и смотрел на всю эту суету. Вокруг него бегали, тряслись, суетились. Кто-то поправлял ему воротник, кто-то застёгивал пуговицы, кто-то подкладывал что-то под спину. В первый день это бесило бы его. Раздражало. Хотелось крикнуть: «Отстаньте, я сам!» Но сейчас... Сейчас он вдруг почувствовал себя в своей тарелке. Внимание. Забота. Испуганные лица тех, кто боится ему не угодить. Он снова был в центре. Он снова был тем, кого боялись и уважали. Юн Мин Джо приобнял его за плечи. — Сегодня ты поработаешь со мной, Тэхён, — сказал он. — Пойдём, я покажу тебе штаб, познакомлю с офицерами поближе. А вы, — он строго обвёл взглядом строй, — все молодцы. Но если такая ситуация повторится — всем будет плохо. Ясно? — Ясно! — ответил строй. Юн Мин Джо улыбнулся и повернулся к Тэхёну. — Идём, дорогой. И они пошли. Главнокомандующий, его свита и Тэхён — в окружении, под защитой, в тепле. Тэхён не обернулся. Не посмотрел на Чонгука. А Чонгук смотрел ему в спину. Холодным, тяжёлым взглядом. Солдаты переглянулись. — По местам! — скомандовал командир роты. — Занятия через десять минут. И строй рассыпался. 8:00 — 9:00. Тэхён стоял у окна штаба и смотрел, как солдаты разбегаются по занятиям. Юн Мин Джо что-то говорил про карты, доклады, офицеров, которые сейчас подойдут. Тэхён кивал, не слушая. Он думал о Чонгуке. О том, как тот отвернулся первым. Как убежал к своим друзьям, даже не оглянувшись. Ему показалось — или в чужом взгляде действительно мелькнуло что-то тяжёлое? «Лучше быть здесь, — подумал Тэхён. — Лучше слушать этого мерзкого человека, чем гадать, что у него в голове». Чонгук в это же время стоял на плацу, выполняя команды. Тело двигалось само — механически, на автомате. Мысли были далеко. Он думал о Тэхёне. О том, как тот ушёл с Юн Мин Джо. Что он сейчас делает? Сидит в мягком кресле? Жалуется на всех? Или смеётся над тем, какой Чонгук дурак, что помогал ему? «Ему там место, — подумал Чонгук. — А не здесь. Не с нами». 9:00–11:00. Тэхён ехал в машине рядом с Юн Мин Джо. Они объезжали лагерь — посты, склады, столовую. Тэхён смотрел в окно. Солдаты занимались своими делами: кто-то таскал ящики, кто-то чистил оружие, кто-то бежал куда-то сломя голову. Он искал взглядом Чонгука. Среди десятков серых гимнастёрок, среди сотен одинаковых стриженых голов. Не нашёл. «Где он? Что он делает? Думает ли он обо мне?» Чонгук полз под колючей проволокой. Земля была мокрой, холодной, грязь забивалась под ногти. Он не замечал этого. Мысли были совсем о другом. «Интересно, видит ли он меня сейчас? — думал Чонгук. — Смотрит в окно и усмехается: «Какой же он никчёмный, этот Чонгук». Чонгук сплюнул грязь и пополз дальше. 11:00–13:00. Тэхён сидел за отдельным столом в комнате Юн Мин Джо. На столе — белая скатерть, фарфоровые тарелки, серебряные приборы. Еда — горячая, вкусная, пахнущая домом. Тэхён почти не ел. Кусок не лез в горло. Он думал о столовой. О том, что Чонгук сейчас ест то же, что и все — тушёные овощи с хлебом. Пьёт мутный чай из жестяной кружки. Сидит на деревянной лавке, а не на мягком стуле. «Почему мне стыдно? — подумал Тэхён. — Почему я сижу здесь и чувствую себя виноватым?» Чонгук сидел в столовой. Хосок рядом шутил, рассказывал что-то смешное. Чонгук улыбался, но улыбка не доходила до глаз. Он смотрел на пустое место за дальним столом — там, где сегодня утром сидел Тэхён. Один. Отвернувшись от всех. С бледным лицом и пустой тарелкой. «Почему я о нём думаю? — злился на себя Чонгук. — Он не мой друг. Он не мой брат. Он — никто». Но мысли не уходили. 13:00–16:00. Тэхён сидел на заседании. Офицеры обсуждали планы, наряды, дисциплину. Кто-то докладывал, кто-то спорил, кто-то подписывал бумаги. Тэхён не слушал. Он смотрел в окно. Солдаты занимались своими повседневными обязанностями. Среди них — ни одного знакомого лица. «Где он? — думал Тэхён. — Почему его нигде нет? Может, он специально прячется? Может, не хочет, чтобы я его видел?» Чонгук чистил оружие. Сидел на корточках, разбирал автомат, протирал каждую деталь. Делал всё молча. Хосок зашёл в барак, хотел что-то сказать, но посмотрел на друга и промолчал. — Ты чего? — спросил только один раз. — Ничего, — ответил Чонгук. И отвернулся. Хосок не стал лезть. 16:00–18:00. Тэхён пил чай в резиденции Юн Мин Джо. Тот вдруг заговорил о прошлом. — А знаешь, — сказал он, откинувшись в кресле, — мы с твоим отцом когда-то лучшими друзьями были. До того, как всё пошло не так. Он был упрямый, как и ты. Тоже не любил, когда ему указывали. Тэхён слушал. Впервые за день — внимательно. — Однажды мы чуть не поссорились из-за пустяка. Он тогда... — Юн Мин Джо усмехнулся чему-то своему. — Впрочем, неважно. Ты очень похож на него. И лицом, и характером. Тэхён не ответил. Смотрел в чашку. Ему было приятно услышать про отца, но больше всего — он хотел увидеть Чонгука. Чонгук в это же время сидел в школе. Грамматика, история, литература. Учитель что-то писал на доске, солдаты что-то записывали в тетради. Чонгук смотрел в окно. «Ты меня бесишь, — мысленно сказал Чонгук». 18:00–19:00. Тэхён ужинал. Опять отдельно. Опять роскошно. Опять без аппетита. Юн Мин Джо что-то говорил про завтрашний день, про планы, про то, как Тэхён будет вводиться в курс дела. Тэхён кивал, не слушая. Он смотрел в окно. Вдалеке, у столовой, курила группа солдат. Чонгук вышел на улицу. Закурил. Смотрел на резиденцию главнокомандующего — там горел свет. «Ужинает, — подумал Чонгук. — Чай из фарфоровых чашек пьёт. Лишь бы поел нормально. А то выглядит как смерть — худой, бледный». Он затянулся, выдохнул дым в холодное небо. «А я здесь. На ветру. Один. И думаю о тебе». 19:00–21:00. Тэхён вернулся в штаб. Юн Мин Джо подписывал бумаги, отдавал распоряжения, разговаривал с офицерами. Тэхён стоял рядом и ждал. Он смотрел на часы. Девять. Половина десятого. Десять. «Сколько ещё?» Чонгук сидел на койке. В руках — книга. Строчки сливались, слова теряли смысл. Он поглядывал на дверь. Каждый раз, когда она скрипела, он поднимал голову. И каждый раз — чужое лицо. «Где ты?» 21:00–21:30. Тэхён на перекличку не пришёл. Командир знал, что он у главнокомандующего, и даже не искал его взглядом в строю. Чонгук стоял в шеренге и сдерживался, чтобы не спросить, где тот, кто его видел. Не знал, спит он или нет, вернулся или ещё там, в резиденции. 21:30. Чонгук сел на ступеньки перед казармой, закурил. Ждал. Тэхён вышел из темноты — усталый, опустошённый. Увидел Чонгука. Тот даже головы не поднял. Тэхён хотел пройти мимо. Сделал шаг — и не смог. Замер, сжимая кулаки. Чонгук молчал. — Ты издевался надо мной всё это время? — спросил Тэхён. Голос дрожал. — Помогал, чтобы потом посмеяться? Чонгук поднял голову. — Зачем мне над тобой смеяться? — Не знаю. — Тэхён сглотнул. — Ты сегодня ушёл. Даже не попрощался. Сказал, что не собираешься со мной нянчиться. А вчера тащил на себе, бегал эти круги. Я не понимаю. — А что тут понимать? — Чонгук стряхнул пепел. — Вчера ты не мог стоять на ногах. Сегодня — мог. Вот и вся разница. — Значит, я для тебя — только пока я слабый? Чонгук промолчал. Слишком долго. Пальцы, сжимавшие сигарету, дрогнули. Он не смотрел на Тэхёна. — Понятно, — выдохнул Тэхён. — Ничего тебе не понятно, — Чонгук встал, бросил окурок. Голос сорвался — не от крика, от усталости. — Ты привык, чтобы всё крутилось вокруг тебя. Чтобы ты был в центре. А здесь — нет. Здесь ты никто. И это тебя бесит. — Бесит! — выкрикнул Тэхён. — Бесит, что я должен тебе объяснять, почему мне плохо. Бесит, что я должен просить тебя, чтобы ты посмотрел в мою сторону! Чонгук замер. — Так и скажи, — сказал он тихо. — Чего ты хочешь? — Я хочу, чтобы ты посмотрел на меня, — выдохнул Тэхён. — Не как на пустое место. А просто — как на человека. Тишина. Чонгук не отводил взгляда. В груди саднило. Он хотел сказать что-то отстранённое — чтобы отгородиться, не пускать ближе. Но не смог. — Ты ничего обо мне не знаешь, — сказал Тэхён. Шагнул ближе. — Ты даже не спросил, хочу я здесь быть или нет. Никто не спросил. — А ты бы ответил? — Чонгук посмотрел ему прямо в глаза. — Я не знаю, — сказал Тэхён. Голос дрожал. — Но меня никто не спросил. Никто. Даже ты. Чонгук отвернулся. Закурил новую сигарету — пальцы дрожали, спичка сломалась. Выругался сквозь зубы, зажёг вторую. — Что ты хочешь услышать? — спросил он в темноту. — Что я переживал сегодня? Что искал тебя глазами на каждом занятии? Что считал минуты до вечера, чтобы увидеть, вернулся ли ты? Он повернулся к Тэхёну. В глазах — не спокойствие, не насмешка. Боль. — Так вот, да. Переживал. Искал. Считал. Доволен? Тэхён не знал, что сказать. В горле стоял ком. — А когда я тебя увидел... — Чонгук усмехнулся — горько, безрадостно. — Ты стоял там, в чужой фуфайке, и улыбался. Ему. Этому... Юн Мин Джо. И я подумал: ну вот, нашёл своего. Зачем я ему? — Я не ему улыбался, — тихо сказал Тэхён. — Я вообще не улыбался. — А я не разглядел, — Чонгук выдохнул дым. — Просто увидел, что тебе там хорошо. А мне... мне стало тошно. Он замолчал. Тэхён тоже молчал. Ветер шевелил листву, где-то за бараками лаяла собака. — Ты боишься, что я о тебе думаю? — спросил он. — Боюсь, — сказал Тэхён. — Боюсь, что ты думаешь, о том, что я здесь случайно. Будто я жалуюсь, капризничаю, играю роль. Но это не так. Я просто не знаю, как здесь жить. А ты — единственный, кто попытался мне помочь. Чонгук смотрел на него долго. Потом сел обратно на ступеньки, похлопал рядом. — Садись. Тэхён опустился рядом. Не близко — на расстоянии вытянутой руки. — У меня нет друзей, — сказал он в темноту. — Ни здесь. Ни там. Нигде. — Ты мог уйти сегодня, — сказал Чонгук. — С Юн Мин Джо. Попросился бы — он бы тебя отправил домой. В Париж. — Я не просил. — Почему? Тэхён долго молчал. Потом сказал — тихо, почти шёпотом: — Потому что... не знаю. Наверное, хотел убедиться, что ты вернёшься. Что ты... что я тебе... Неважно. Чонгук усмехнулся — уголком губ. — Глупый ты, Пижон. Я никуда не уходил. — Не называй меня так. Чонгук кивнул. — Тэхён, — повторил он. — У тебя вид, будто ты неделю не ел. — Неделю не спал, — поправил Тэхён. Чонгук чуть улыбнулся — первый раз за весь вечер. Не насмешливо, не горько. Просто — тепло. — Идём. Спать пора. Он встал первым. Тэхён поднялся следом. — Чонгук. Тот обернулся. — Спасибо. Что был там. Вчера. Сегодня. Что не ушёл. Чонгук не понимал что с ним происходит, почему рядом с Тэхёном хочется улыбаться. — Завтра зарядка в шесть, — сказал он. — Не проспи. Толкнул дверь и шагнул в темноту. Тэхён задержался на пороге. Потом — почти улыбнулся.