Под серым небом.

«On ne voit bien qu'avec le cœur. L'essentiel est invisible pour les yeux.» — «Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь». (Антуан де Сент-Экзюпери) Иногда мы видим человека во сне чётче, чем наяву. И как трудно разобраться в себе, когда сердце говорит одно, а голова — другое. *** Он стоял на поляне. Той самой — с обрывом, с деревом на холмике, с лунным светом, который заливал всё вокруг серебром. Но луны не было. И света — тоже. Только тьма, только трава под ногами, только ветер, который бил в лицо. Вдалеке, у самого края, стояла фигура. Тонкая, хрупкая, в светлой блузе, которая развевалась на ветру. Чонгук узнал её сразу — по напряжённым плечам, по тому, как она сжимала кулаки, по серебряным кольцам, которые тускло мерцали в темноте. — Тэхён, — позвал он. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды. Фигура не обернулась. — Тэхён! — громче. Она сделала шаг. К краю. Чонгук рванул вперёд — но ноги не слушались, земля тянула назад, будто кто-то держал за лодыжки. Он бежал, задыхался, но расстояние не сокращалось. — Стой! — крикнул он. Ветер уносил слова. Потом фигура повернулась. Чонгук увидел его лицо — бледное, уставшее, с тёмными кругами под глазами. Губы дрожали. — Не подходи, — сказал Тэхён. — Почему? — Потому что я устал. От тебя. — НЕТ! Чонгук рванул из последних сил. Земля отпустила. Он бежал, не чувствуя ног, не чувствуя дыхания, ничего, кроме паники. Добежал до края — упал на колени, свесился вниз. Внизу было пусто. Только тьма. Только ветер, который выл в ушах. Только его собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. — Тэхён... — прошептал он. Слезы сами текли из глаз. Он открыл глаза. Казарма. Серый потолок, трещина вдоль балки. Лунный свет пробивался сквозь окна, выхватывая из темноты силуэты коек. Кто-то храпел, кто-то бормотал во сне, кто-то скрипел зубами. Обычная ночь. Сон. Это был просто сон. Чонгук выдохнул — шумно, прерывисто. Сердце всё ещё колотилось. Лоб был мокрым от пота. Глаза от слез. Он сел на койке, обвёл взглядом казарму. На койке напротив — пусто. Простыни сбиты, одеяло валяется на полу. Никого. Чонгук замер. «Где он?» Он посмотрел налево — направо. Вскочил, забыв про боль в мышцах, забыв про усталость, забыв про всё. Тэхёна нигде не было. Он выбежал из казармы — босиком, в одних подштанниках. Холод ночного леса ударил в лицо. Поле было пустым. Только трава, только ветер, только луна, которая висела высоко над головой. Вдалеке, у самого леса, мелькнула фигура. Светлая блуза развевалась на ветру. — Тэхён! — крикнул Чонгук. И побежал. Фигура не обернулась. Сделала шаг — в лес. Чонгук бежал быстрее. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, но он не замечал. Он видел только её. Белую. Тонкую. Ускользающую. — Стой! Пожалуйста! Тэхён выбежал из леса — на поляну. Ту самую. С обрывом. С деревом на холмике. С лунным светом, который заливал всё вокруг серебром. Но здесь была луна. И свет. И обрыв — настоящий. Чонгук бежал. Он видел, как Тэхён останавливается на самом краю, как замирает, как поворачивается к нему лицом. — Не подходи, — сказал Тэхён. — Нет, — выдохнул Чонгук. — Не смей. Он рванул вперёд — и в последний момент успел схватить его за руку. Сжал запястье — до хруста, до боли, до побелевших костяшек. Дёрнул на себя. Тэхён ударился грудью о его плечо, и они вместе отлетели от края. Чонгук держал его. Крепко. Не отпускал. Чувствовал, как бьётся чужое сердце, как чужие пальцы вцепляются в его плечи, как чужое дыхание сбивается — или его собственное, он уже не понимал. — Ты кто? — глядя Чонгуку прямо в глаза произнес Тэхён. Чонгук хотел ответить. Не успел. Он открыл глаза. Резко сел на койке, сжимая простыни. Сердце колотилось где-то в горле, лоб был мокрым от пота. Он повернул голову — туда, где на соседней койке спал Тэхён. Тот лежал на боку, поджав колени к груди, обняв себя за плечи. Дышал ровно. Спокойно. «Живой. На месте. Целый». В казарме было темно. Обычная ночь. Обычная казарма. Всё то же самое что и во сне. Чонгук выдохнул — шумно, прерывисто. Провёл рукой по лицу. — Как хорошо, что это был всего лишь сон, — прошептал он одними губами. Лёг на спину, закинув руки за голову. Сердце всё ещё колотилось, дыхание никак не выравнивалось. Он закрыл глаза — и снова увидел его. Тонкую фигуру на краю обрыва. Бледное лицо. Дрожащие губы. «Не подходи. Я устал. От тебя». Чонгук открыл глаза. Уставился в верхнюю койку. «Почему ты мне снишься? — думал он. — Почему именно ты?» Раньше он видел только глаза. Тёмные, мрачные, как ночь. Они приходили к нему во сне несколько месяцев подряд — и он не знал, кому они принадлежат. Думал, что это Чимин. Думал, что нашёл свою судьбу. Чимин стал первым, к кому он потянулся. Не к женщинам, не к случайным знакомым — к нему. Что-то тёплое, светлое, почти родное. Чонгук тогда подумал: вот оно. Вот тот человек, ради которого стоит просыпаться по утрам. Но Чимин смотрел на него иначе. С благодарностью, с теплом — без той искры, которую так хотел увидеть Чонгук. Он вспомнил разговор на поляне. Как Чимин мягко, но твёрдо дал понять: между ними ничего не будет. Как он сидел, отвернувшись, и смотрел на звёзды. «Я не тот, кто тебе снится. Тот человек предназначен тебе». «Я думал, это ты». «Я знаю. Но это не так». Чонгук сжал челюсть. «Я ушёл, даже не попрощавшись. Думал, что он меня не понимает. Что он просто отмахивается. А он... он говорил правду. И теперь я вижу лицо человека из снов. Ясное, чёткое. Не только глаза — лицо целиком. Каждую ночь и каждый день». Он провёл ладонью по лицу — снизу вверх, от подбородка до лба, будто хотел стереть воспоминание о Чимине. Или наоборот — запечатлеть его навсегда. «Тэхён — моя судьба? — мысль пришла внезапно и обожгла изнутри. — Или я сам себя убеждаю в этом, потому что не могу смириться с отказом Чимина?» Он убрал руку. Сжал кулак. Разжал. «Нет. Чимин — это другое. Тёплое, светлое, почти родное. А Тэхён... с ним я теряю голову. И это страшно. И это не похоже ни на что, что я чувствовал раньше». «И что мне с этим делать? — думал Чонгук. — Я не знаю... Я никогда не умел...» Чонгук не понимал, что с ним происходит. Он закрыл глаза. Перед ними снова возник Тэхён — злой, кричащий: «Я хочу, чтобы ты посмотрел на меня!» «А я и смотрю, — подумал Чонгук. — Всё время смотрю. Замечаю, когда ты бледнеешь. Когда хмуришься. Когда руки дрожат. Я знаю, что ты не доел сегодня за обедом. Знаю, что стоял под холодной водой и дрожал. И не потому, что слежу за каждым твоим движением — просто ты стал для меня... важным. А я не знаю, что с этим делать». Чонгук повернулся на бок. «Я никогда не был романтиком. Никогда не писал стихов, не дарил цветов, не говорил красивых слов. Я умею помогать. Умею быть рядом. Умею молчать, когда надо. Но говорить о чувствах... не умею». Он провёл рукой по лицу. Глаза щипало — то ли от усталости, то ли от пыли, которая так и не выветрилась из казармы. «И дело не в том, что я боюсь. Я не боюсь своих чувств. Я боюсь, что не пойму его. Что сделаю что-то не так. Что он уйдёт — или останется, и я не смогу дать то, что ему нужно». Он посмотрел в сторону Тэхёна. Тот не шевелился. Спал. «Ты даже не знаешь, о чём я думаю». Он сел на койке, свесил ноги. В темноте было тихо. Только чужое дыхание — ровное, спокойное — напоминало, что он не один. «Что ты чувствуешь ко мне? Благодарность? Облегчение от того, что есть кому помочь? Или что-то большее?» Чонгук не знал. Он видел, как Тэхён смотрит на него — иногда с вызовом, иногда с надеждой, иногда с болью. Но что за этим стоит? Желание быть рядом? Или просто страх остаться одному в чужой стране? «Ты сказал: «Ты единственный, кто попытался мне помочь». И всё». Мысли были прерывистые и сумбурные. «Но если это не так? Если тебе действительно нужна не просто помощь? Если ты ищешь во мне что-то другое? Что мне тогда делать?» Чонгук не знал правильного ответа. Он не знал, как будет лучше для самого Тэхёна. «У тебя может быть блестящее будущее. Или ты можешь вернуться во Францию, к своей семье, к своей жизни. А я останусь здесь. И буду вспоминать тебя каждую ночь. И не знать, правильно ли поступил». Он смотрел на Тэхёна — на его спокойное, уставшее лицо. «Я не хочу быть для тебя обузой. Не хочу, чтобы ты думал, будто ты мне что-то должен. Если захочешь уйти — уходи. Я не буду держать. Не буду просить остаться. Но если захочешь остаться... я буду рядом и больше не отпущу». Он замер. Собственные слова прозвучали слишком громко в тишине — или ему просто показалось. Он перевёл дыхание и провёл рукой по затылку, разминая затекшую шею. «Больше не отпущу, — повторил он про себя. — С чего я взял, что имею на это право?» «Я веду себя как влюблённый мальчишка. А мне двадцать пять. Я должен быть умнее. Опытнее. Спокойнее. Но с ним... с ним я теряю голову». Он усмехнулся в темноту. «Чимин был прав. Я не знал, чего хочу. Думал, что любовь — это когда тебе хорошо с человеком. Когда он понимает тебя с полуслова. Когда он не требует ничего взамен. А теперь... теперь я не знаю». «С Чимином мне было хорошо. Спокойно. Уютно. А с Тэхёном... с Тэхёном я не могу найти себе места. Я злюсь на него. Я переживаю за него. Я хочу его защитить — и одновременно хочу тряхнуть, чтобы он перестал ныть и взял себя в руки. Это не похоже на «хорошо». Это похоже на... на жизнь. Настоящую. С болью, с сомнениями, с риском ошибиться». «С Тэхёном мне не всегда хорошо. Он капризный, резкий, обидчивый. Он смотрит на меня так, будто я ему что-то должен. Но при этом... Утром первое, о чём я думаю — увижу ли его. И последнее — тоже о нём. Это не похоже на «хорошо». Это похоже на то... на то, что я никогда раньше не чувствовал». Чонгук закрыл глаза. «Может, любовь — это когда страшно? Когда боишься, что он уйдёт. Когда боишься, что не успеешь. Когда боишься, что он упадёт — а ты не сможешь его поймать?» Он услышал, как где-то за окном запела птица. Скоро рассвет. «Скоро подъём. Скоро новый день. Скоро я увижу его снова». В казарме было тихо. Только дыхание спящих — и собственное сердце, которое никак не хотело успокаиваться. Утро началось как обычно. Громкая музыка, команда «Подъём!», топот босых ног по деревянному полу. Чонгук проснулся — и первым делом посмотрел на койку напротив. Тэхён лежал, укрывшись одеялом с головой. Не шевелился. «Понятно, — подумал Чонгук. — Опять не выспался. Сейчас встанет». Он поднялся, натянул штаны, накинул гимнастёрку. Заправил койку. Достал сигарету, вышел на крыльцо — затянулся, щурясь от утреннего солнца. Перекинулся парой слов с Хосоком, который уже успел умыться и теперь стоял с мокрым лицом и закатанными рукавами. Кто-то спросил про зарядку, кто-то про вчерашний ужин. Обычное утро. Обычная суета. Чонгук вернулся в казарму. Солдаты одевались, заправляли койки, переговаривались. Тэхён всё ещё лежал. «Что за безответственность?» — мелькнуло у Чонгука. Он подошёл ближе, остановился у койки. — Эй, Пижон. Подъём. Тэхён не ответил. Одеяло не шелохнулось. — Вставай, я сказал. Уже все оделись, только тебя ждём. Командир будет недоволен. Тишина. Чонгук нахмурился. Он протянул руку и дёрнул одеяло вниз. Тэхён лежал на боку, поджав колени к груди, и дрожал. Лицо было бледным — нет, не просто бледным, серым, с синевой под глазами. Губы растрескались, лоб — влажный. Чонгук замер. — Ты чего? — спросил он. В голосе не осталось ни раздражения, ни насмешки. Тэхён открыл глаза. Мутные, невидящие. — Холодно, — прошептал он. — Очень холодно. Чонгук дотронулся до его лба. Кожа горела. Прямо горела — будто под ней зажгли спичку. — Ты весь горишь, — уже очень серьезно сказал Чонгук. Тэхён не ответил. Только сильнее вжался в матрас, обхватив себя за плечи. Чонгук выпрямился, огляделся. Солдаты уже выходили на построение, никто не смотрел в их сторону. Он натянул одеяло обратно — до самого подбородка. — Лежи, — сказал он. — Никуда не вставай. Я сейчас. И вышел. Он бежал не на построение — к медпункту. В голове шумело. Наказание за пропуск построения будет суровым — он знал это. Но сейчас ему было плевать. «Как он мог так быстро свалиться? — думал Чонгук. — Ещё вчера был на ногах. Дрожал, но был. А сегодня уже горит». Он влетел в медпункт, толкнув дверь плечом. Внутри — никого. Пустые койки, запах лекарств, тишина. Чонгук огляделся, перевёл дыхание. — Есть кто? — крикнул он. Никто не ответил. Он выбежал обратно, завернул за угол — и чуть не столкнулся с командиром одной из рот, Ким Намджуном. Тот стоял на крыльце, курил, о чём-то разговаривал с медбратом Ким Сокджином. Чонгук замер. Отдал честь. — Товарищ командир... — Ты чего? — Намджун поднял бровь. — Построение через пять минут. Ты здесь почему? — Солдат болен, — выпалил Чонгук. — Тэхён. Виальдо Ким Тэхён. Температура, бред, весь горит. Не встаёт. Намджун переглянулся с Сокджином. — Где он? — спросил медбрат. — В казарме. На койке. — Показывай. Чонгук побежал обратно. Сокджин — за ним. Намджун развернулся и быстро пошёл в сторону штаба. В казарме было пусто. Все уже ушли на построение. Только Тэхён — один на своей койке, под одеялом, с мокрым от пота лицом. Сокджин подошёл, сел на корточки, приложил ладонь ко лбу. — Господи, — выдохнул он. — Да он же горит. Как он до такого дошёл? Он расстегнул свою сумку, достал термометр. Попросил Чонгука помочь раздеть Тэхёна до пояса. Чонгук замер. — Помоги, я сказал, — повторил Сокджин. — Не бойся, не укусит. Чонгук подошёл. Пальцы слушались плохо. Он взялся за край рубашки, потянул вверх. Тэхён не сопротивлялся — он вообще почти не двигался, только дышал тяжело и часто. Чонгук стянул ткань через голову, осторожно вытащил руки. Тэхён остался голым до пояса. Рёбра проступали, ключицы торчали остро, кожа была бледной, почти прозрачной. Он был худым — Чонгук и раньше это замечал, но сейчас, без одежды, без защитного слоя гимнастёрки, это стало заметно особенно сильно. Чонгук отвернулся. Не потому, что стыдно. Потому что неловко. Потому что Тэхён лежал перед ним беззащитный, без привычной маски высокомерия, без нападок, без колкостей. Просто — больной мальчишка, который дрожал под тонкой простынёй и не мог даже раздеться сам. Сокджин поставил термометр, слушал дыхание через трубочку, щупал пульс. Чонгук стоял рядом, смотрел в стену. Иногда краем глаза бросал взгляд на койку — и снова отворачивался. — Сорок, — сказал Сокджин, вынимая термометр. — Нужно сбивать. Срочно! И одежду сменить — полностью! Он полез в сумку, достал ампулы, шприц. Сделал укол. Тэхён дёрнулся, застонал, но глаз не открыл. Потом Сокджин достал ещё какие-то лекарства — порошки в бумажных пакетиках, пузырёк с настойкой, таблетки в блистере. — Вот это — от температуры. Давать каждые четыре часа. Это — для лёгких. Это — чтобы горло успокоить. Следи, чтобы он пил. Много. Воду, чай, что угодно. Если температура не спадет к вечеру — зови меня. Чонгук слушал внимательно, запоминал, кивал. Внутри всё кипело от злости — на себя, на командиров, на эту проклятую систему. В этот момент дверь казармы с грохотом распахнулась. Вошли командир роты и Намджун. Командир — бледный, взволнованный — подбежал к койке. — Что с ним? — спросил он, глядя на Сокджина. — Температура высокая. Сильное воспаление. Нужен покой и тепло. — Если об этом узнает Мин Джо, — командир провёл рукой по лицу, — всем нам влетит. Всем. Мне, тебе, — кивнул на Сокджина, — и тебе, — на Чонгука. — Он же его как зеницу ока. Заболеет — нам головы оторвут. — Может, скроем? — спросил Намджун тихо. — Как скроем? Он сегодня должен был к нему идти. Документы разбирать какие-то. Юн Мин Джо лично его ждёт. Чонгук стоял и слушал. Внутри поднималась злость. На командира — за то, что он думает о докладах, а не о больном парне. На себя — за то, что не уследил. На всю эту систему, где люди важнее бумажек. — Я могу пойти, — сказал он. — Куда? — командир поднял голову. — К главнокомандующему Юн Мин Джо. Вместо Тэхёна. Скажу, что вы доверили ему важное поручение. Что он занят. А я... я помогу с документами. Командир посмотрел на него. Намджун — тоже. Сокджин молчал, обрабатывая руку Тэхёна. — Ты справишься? — спросил командир. — Я справлюсь, — ответил Чонгук. Сокджин собрал сумку, ещё раз проверил пульс Тэхёна, поправил одеяло. — Лекарства я оставил. Следи за ним. Если что — сразу зови. Чонгук кивнул. Командир и Намджун постояли ещё пару минут, глядя на Тэхёна. Командир тяжело вздохнул. — Если подведёшь нас, — сказал он, глядя на Чонгука, — мы с тебя всё спросим. — Я не подведу, — ответил Чонгук. Они ушли. Чонгук остался один. Тэхён лежал на койке — маленький, хрупкий, беззащитный. Без своей брони высокомерия. Просто — больной мальчишка. Чонгук тяжело вздохнул. Хотел уже встать, пойти готовиться к походу в штаб. Но Тэхён вдруг приоткрыл глаза — и слабо сжал его руку. — Не уходи, — прошептал он. Чонгук замер. Сердце кольнуло. Он посмотрел на Тэхёна — на его осунувшееся лицо, на тени под глазами, на дрожащие губы, на пальцы, которые вцепились в его ладонь. — Я никуда не ухожу, — сказал он. — Я скоро вернусь. Мне нужно кое-что сделать. А потом я приду и буду рядом. Договорились? Тэхён не ответил. Но пальцы разжались не сразу. Чонгук постоял ещё минуту, глядя на него. Потом осторожно высвободил руку, поправил одеяло, вышел и чувствовал, как внутри всё сжимается — от того, что оставил Тэхёна одного. Было ещё утро. Чонгук успел на завтрак — быстро, почти не жуя, запивая горячим чаем. Потом — в штаб. В штабе его встретил адъютант — молодой лейтенант. — Ты кто? — Чонгук. Из второй роты. Командир отправил меня вместо товарища Ким Тэхёна. — А где он сам? — У него важное задание. Командир лично поручил. Адъютант хотел возразить, но в этот момент из кабинета вышел Юн Мин Джо. — Товарищ главнокомандующий, это... солдат пришёл вместо Ким Тэхёна. Юн Мин Джо посмотрел на Чонгука. Взгляд тяжёлый, изучающий. — А где сам Тэхён? — Выполняет поручение командира, товарищ главнокомандующий. Меня отправили вместо него. Юн Мин Джо усмехнулся. — Вспомнил. Ты же помогал мальчику моему вчера. Ну, заходи. Они проработали несколько часов. Юн Мин Джо диктовал, Чонгук писал. Ошибок почти не было — Чонгук слушал внимательно, переспрашивал, уточнял. К обеду Юн Мин Джо откинулся в кресле. — Ты неплохо справляешься. — Он помолчал. — Слышал о тебе. Твой командир хвалил. Говорит, один из лучших. Чонгук молчал. Не знал, что ответить. — Обедать пойдём. — Юн Мин Джо поднялся. — Состав мне компанию. За обедом Чонгук сидел среди офицеров. Кто-то важный в чине полковника, кто-то с седыми висками, кто-то молодой, с острым взглядом. Юн Мин Джо — во главе стола. — Ну, расскажи, — обратился он к Чонгуку. — Как тебе наш лагерь? Как служба? — Всё хорошо, товарищ главнокомандующий. — Хорошо — это не ответ. — Юн Мин Джо усмехнулся. — Я слышал, ты помогал нашему юному французу. Как он? Справляется? — Да. Справляется. — Молодец. Упёртый парень. Как отец. — Юн Мин Джо повернулся к офицерам. — Вы бы видели его вчера. Стоит такой бледный, весь мокрый, но держится. Ни слова, ни жалобы. — Красивый мальчик, — вставил кто-то из офицеров. — Такой... изящный. Чонгук сжал челюсть. — Да, — кивнул Юн Мин Джо. — Настоящая французская косточка. Таких ещё поискать. Офицеры засмеялись. Кто-то сказал: «Повезёт тому, кто его...». Чонгук не дослушал. Он сжимал кулак под столом так, что ногти впивались в кожу. «Так вот почему ты не просишь у них помощи, — подумал он. — Вот почему ты молчишь и терпишь. Потому что они смотрят на тебя не как на солдата. Не как на человека. Как на...» Он выдохнул. Медленно, глубоко. Юн Мин Джо повернулся к нему. — Ты чего такой напряжённый? — Всё в порядке, товарищ главнокомандующий. — Чонгук поднял глаза. Юн Мин Джо повернулся к нему. — А тебе как этот мальчик? Нравится? Чонгук поднял глаза. — Он мой друг, товарищ главнокомандующий. Юн Мин Джо посмотрел на него — долго, внимательно. Потом усмехнулся и вернулся к разговору с офицерами. Чонгук вышел из штаба только к вечеру. Голова гудела, глаза слипались. Ему было стыдно перед Тэхёном — за то, что не смог проведать его в свободное время. Потому что свободного времени просто не бы. Документы, доклады, бесконечные бумажки. Он со всех ног рванул к казарме. В казарме было шумно. Солдаты возвращались с занятий, кто-то мылся, кто-то уже лежал на койках, кто-то переговаривался в углу. Лампы горели тускло. Тэхён лежал на своей койке, укрытый одеялом. Рядом сидел Сокджин — с книгой в руках, расслабленный, спокойный. Увидел Чонгука — кивнул. — Температура спала. Держится. Парень крепкий. Чонгук подошёл к койке. Тэхён спал — ровно, спокойно. Лицо всё ещё бледное, но уже не серое. Только на лбу выступила лёгкая испарина, но вид уже гораздо лучше чем был утром. — Можно я с ним побуду? — спросил Чонгук. — Ты же с ног валишься. Иди отдыхай. — Я с ним побуду, — повторил Чонгук. Сокджин пожал плечами, закрыл книгу и ушел. Чонгук сел на табуретку. Смотрел на Тэхёна — на его спокойное лицо, на волосы, на бледные губы. «Ты даже не знаешь, — подумал он. — Ты даже не знаешь, что они говорят за твоей спиной». Он протянул руку и поправил одеяло. Просто прикоснулся, чтобы убедиться: тот здесь. Тот жив. Тот не исчез. Тэхён не проснулся. Чонгук закрыл глаза. И сам не заметил, как уснул — сидя на табуретке, положив голову на край чужой койки. Чонгук не знал, сколько проспал. Может, час. Может, два. Всё тело затекло. Он сидел на табуретке, положив голову на край койки Тэхёна, и чувствовал, как чужая рука — горячая, сухая — сжимает его пальцы во сне. Тэхён не отпускал. В казарме было тихо. Лампы погасили ещё в десять. Только лунный свет пробивался сквозь окна. Чонгук хотел поднять голову, размять шею — и не успел. Кто-то тронул его за плечо. Сильно, требовательно. — Вставай. Идём. Чонгук поднял голову. Хосок стоял над ним — в одних подштанниках, с растрёпанными волосами, босиком. Взгляд — жёсткий, непривычно злой. Чонгук не видел его таким никогда. — Ты чего? — спросил Чонгук шёпотом. — Идём, я сказал. Хосок развернулся и пошёл к выходу. Чонгук осторожно высвободил руку. Тэхён не проснулся. Только пальцы дёрнулись — и замерли. На крыльце было холодно. Ветер бил в лицо, забирался под тонкую нательную рубашку. Хосок стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Чонгука. Ждал. — Ты чего? — повторил Чонгук. — А ты чего? — Хосок кивнул в сторону казармы. — Сидишь над ним, как над покойником. Не спишь, не ешь, на построение не ходишь. — Он болеет. — Я вижу. — Хосок помолчал. — Но ты не врач. И не сиделка. И даже не его друг. Чонгук не ответил. — Ты сам не свой последние дни, — продолжал Хосок. — Я тебя таким не видел никогда. Ты всегда был спокойным. Уравновешенным. А теперь... ты мечешься, как угорелый. То бежишь к нему, то от него. То помогаешь, то отворачиваешься. — Что ты хочешь? — спросил Чонгук устало. — Обязательно это обсуждать ночью? — А когда ещё, если вы друг за другом как щенки бегаете? — уже не мог сдержаться Хосок. — Я хочу понять, что у тебя в голове. — Хосок посмотрел ему прямо в глаза. — Ты что, влюбился в него? А как же Чимин? Чонгук замер. Вопрос прозвучал глухо, но в тишине ночи он поразил насквозь. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Может быть. — Может быть, — передразнил Хосок. — Ты себя слышишь? Ты не знаешь. А он знает? Он вообще в курсе, что ты из-за него на голову рухнул? — Он ничего не знает. — И что, так и будет? Будешь смотреть на него, вздыхать, помогать, а когда он поправится — отвернёшься и сделаешь вид, что ничего не было? — Я не знаю, — повторил Чонгук. В голосе уже чувствовалась злость. Хосок замолчал. Долго. Потом провёл руками по лицу, будто умывался. — Прости, — сказал он тихо. — Я не хотел на тебя давить. Просто... я волнуюсь. За тебя. Ты же у меня единственный родной брат. — Я знаю. — А ты для него — больше чем друг? Чонгук не ответил. Смотрел в землю. — Ладно, — Хосок положил руку ему на плечо. — Не буду лезть. Но если захочешь поговорить — я рядом. Хорошо? — Хорошо, — сказал Чонгук. Хосок кивнул и ушёл в казарму. Чонгук остался на крыльце один. Курить не хотелось. Спать — тоже. Он смотрел на луну и думал о том, как странно устроена жизнь. «Влюбился? — повторил он про себя. — Это то, что я чувствую? Тогда почему мне так больно? И почему я не могу просто подойти и сказать?» Он не знал ответа. Но очень хотел его найти.