Под серым небом.

«Il vaut mieux avoir des regrets que des remords.» — «Лучше иметь сожаления, чем угрызения совести». (Французская пословица) Страшно не то, что ты сделал и о чём потом пожалел. А то, что ты так и не решился сделать — и теперь уже не исправишь. Как легко упустить момент, который больше не вернётся. И как тяжело потом жить с мыслью, что ты мог, но не попробовал. *** Тэхён лежал на спине, глядя в потолок. В казарме было темно. Лампы погасили ещё в десять. Почти незаметный свет за окном — тусклая луна, бледная, словно сама устала светить. Её свет пробивался сквозь мутные стёкла, но почти не рассеивал тьму, только подчёркивал её, делал гуще, тяжелее. Воздух стоял спёртый, пахло потом, махоркой и старым деревом. Где-то скрипнули пружины — кто-то повернулся во сне. Кто-то бормотал что-то невнятное, кто-то тихо всхрапывал. Обычная ночь. Но для Тэхёна она была необычной. Рядом, через проход, Чонгук. Тэхён чувствовал его присутствие кожей — так чувствуют тепло от печки, даже не глядя на неё. Он знал, что Чонгук не спит. Слишком напряжённое дыхание, слишком ровное — будто он заставлял себя дышать спокойно, но не мог. После того, что было вечером — после короткой, злой перепалки, после того, как Тэхён нагрубил, а Чонгук, ничего не сказав, отошёл, — уснуть было невозможно. Для обоих. «Ты тоже не спишь, — подумал Тэхён. — Я знаю». Он хотел повернуть голову, посмотреть — и не посмел. Боялся встретиться глазами. Боялся увидеть в чужих глазах то, чего не хотел видеть. Потому что если увидит — всё станет реальным. А он не был готов к реальности. «Что ты сейчас чувствуешь? Злость? Обиду? Разочарование?» Мысли путались, натыкались друг на друга. Тэхён зажмурился, но перед глазами всё равно стоял сегодняшний день. Как он специально встал раньше, чтобы не разговаривать с Чонгуком. Как отводил взгляд на зарядке. Как отшатнулся, когда Чонгук протянул руку на бревне, — не потому, что не хотел помощи, а потому что боялся: если дотронется, не сможет сдержаться. Как сел рядом на стрельбище — не случайно, нет, специально — и не мог выдавить ни слова. Потому что всё, что вертелось на языке, было слишком страшным, чтобы произносить вслух. «Я хотел сказать тебе… — думал Тэхён. — Я хотел сказать: «Спасибо. Ты единственный тут, который...». Я хотел сказать: «Ты нужен мне». Я хотел сказать: «Я…»» Не мог сказать. Слова застревали в горле, как комья земли. «Почему я не могу? — спрашивал он себя. — Потому что боюсь? Боюсь, что ты отвернёшься. Боюсь, что ты посмеёшься. Боюсь, что это будет слишком — для тебя, для меня, для всего этого места. Боюсь, что если скажу — всё изменится. И я не знаю, в какую сторону». Он провёл рукой по лицу. Ладонь была влажной — то ли от пота, то ли от слёз, которые так и не пролились. «Но я же знаю, что ты чувствуешь то же самое. Я слышал тот разговор. Я знаю, что я тебе снюсь...» Он не мог произнести это даже про себя. «Но вдруг это всё шутка? Вдруг он просто издевается? Вдруг он такой со всеми — помогает, спасает, тащит на себе? А я для него — просто очередной… очередной Чимин? Или нет?» Сердце сжалось. «Я не могу просто поверить. Боюсь, что если поверю — а он уйдёт, я не переживу. Боюсь, что он лучше меня. Что он заслуживает кого-то… лучше. Кого-то, кто не будет мучить его своими капризами, не будет грубить, не будет отворачиваться. А я… я не умею по-другому. Я умею только отталкивать. Потому что если не оттолкну сейчас — он уйдёт сам, когда увидит меня настоящего». Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. «Я даже не знаю, что я к нему чувствую, слишком много эмоций одновременно...» Он не знал. Во Франции всё было просто. Если он хотел чьего-то внимания — он получал его. Тэхёна боялись. Уважали. Желали. Но никто никогда не смотрел на него так, как смотрит Чонгук. Не как на вещь, не как на статус, не как на проблему или привилегию. А как на человека. Это пугало. И это было тем, чего он не умел называть. «Наверное, это и есть то, о чём пишут в книгах, — подумал он. — Когда тепло становится единственным, что имеет значение. Когда холод без него кажется смертельным. Когда он рядом — ты живёшь. Когда его нет — ты просто существуешь». Он перевернулся на бок, сжался в комок. Спиной к Чонгуку. «Что бы я сейчас хотел? Чтобы он вернулся? Чтобы сел рядом? Чтобы я набрался смелости и сказал: «Не уходи»? А он ответил бы: «Я и не уходил». Но я этого не сделаю. Потому что я трус. Все эти годы я думал, что я сильный, что я могу всё, что мне ничего не страшно. А оказалось, что самый большой страх — это открыться кому-то. И я не знаю, смогу ли». Где-то в углу казармы всхрапнул солдат. Тэхён вздрогнул, но не пошевелился. «А что, если я скажу? Что будет? Он посмотрит на меня — и я увижу в его глазах жалость? Или он скажет: «Ты хороший парень, Тэхён, но…» Я не переживу этого. Лучше молчать. Лучше грубить. Лучше сделать вид, что мне всё равно. Чем потом жить с мыслью, что я не нужен». Он закрыл глаза. «Но я же нужен ему. Я знаю. Я слышал. Почему сомнения не могут покинуть меня...» Потому что старые привычки не уходят просто так. Потому что внутри всё ещё сидел тот Тэхён, который знал себе цену. Который понимал, что он — Виальдо Ким Тэхён, член французской свиты, сын важных людей, человек, которому по статусу полагается кто-то равный. А Чонгук — просто солдат. Простой, грубоватый, без связей, без денег, без положения. Разве они могут быть на одном уровне? «Дурак, — одёрнул он себя. — Какая разница, кто он? Он спас тебя, Тэхён. Он был рядом, когда никто другой не захотел. А ты… ты смотришь на его руки и думаешь, достаточно ли они чисты для твоего круга?» Ему стало стыдно. И от этого стыда стало ещё больнее. «Когда он рядом я чувствую — тепло. Впервые за долгое время. Не жарко — как после холода, когда заходишь в дом и садишься у камина. Сначала не замечаешь, а потом понимаешь, что замёрз, что без этого тепла ты бы не выжил. И становится страшно. Потому что камин может погаснуть. И ты снова замёрзнешь. Один». Тишина затягивалась. Тэхён слышал собственное дыхание — прерывистое, нервное. И дыхание Чонгука — ровное, спокойное, но слишком правильное, чтобы быть настоящим. «Я знаю. Ты тоже думаешь о нас. Может быть, даже о том же, о чём и я». Он хотел позвать его. Шёпотом, чтобы только он услышал. Открыл рот — и не смог. Страх сковал горло сильнее, чем когда-либо. Он сжался ещё сильнее, подтянул колени к груди. «Может, завтра, — подумал он. — Может, завтра я найду в себе силы. Скажу. Или не скажу. Или скажу и пожалею. Или не скажу и пожалею ещё сильнее». За эту долгую ночь много мыслей посетила это голову, и было понятно, что он пытается себя уговорить, но только на что, подойти или навсегда забыть? Он не заметил, как уснул. Просто провалился в темноту — без снов, без мыслей, только усталость, которая наконец взяла своё. Утро воскресенья. Тэхён проснулся оттого, что кто-то зашёл в казарму и громко хлопнул дверью. В выходные музыка играла позже, и тишина казалась непривычно гулкой. Он сел на койке, потёр лицо. Голова была тяжёлой, веки слипались, во рту пересохло. Он повернул голову — и замер. Койка Чонгука была пуста. Простыни аккуратно заправлены, подушка прикрыта одеялом. Никого. «Он ушёл, — мелькнуло у Тэхёна. — Так рано. Зачем? Куда?» Он посмотрел на большие настенные часы. Семь тридцать. «Раньше, чем надо. Намного раньше». Сердце кольнуло — остро, неприятно, где-то под рёбрами. Тэхён приложил ладонь к груди, будто пытался унять эту боль. Дыхание перехватило. Он вдруг почувствовал себя маленьким и ненужным. «Зачем ему вставать рано в выходной? Неужели он так рано пошёл к этому… Чимину?» Он помотал головой, прогоняя эту мысль, но она возвращалась снова и снова, как назойливая муха. «Может, он просто не хотел меня видеть. После вчерашнего. После того, как я сказал про запах. Глупо. По-детски. Зачем я это сказал? Хотел сделать больно? Ему больно? Мне — да. Мне очень больно». Внутри всё сжалось, будто кто-то сдавил грудную клетку. Дышать стало трудно. Тэхён заставил себя сделать глубокий вдох — не помогло. День тянулся медленно. Как жвачка — липко, долго, безвкусно. Тэхён помогал в столовой — чистил картошку, мыл посуду, вытирал столы. Делал всё механически, не думая. Руки двигались сами, а мысли крутились вокруг одного: «Где он? Почему его так долго нет? Чем они занимаются с этим Чимином?» После обеда его отправили убирать территорию. Он подметал плац, собирал опавшие листья, носил ящики со склада в казарму. Солнце припекало, но Тэхён не чувствовал тепла. Внутри было пусто. В какой-то момент он сел на скамейку у столовой, закрыл глаза и подставил лицо солнцу. Вокруг было тихо. Солдаты мирно сидели грелись под солнцем, кто-то играл в импровизированной футбол, кто-то просто смеялся на всю улицу. Обычный воскресный день в лагере. «Где ты? — думал Тэхён. — Что ты делаешь? Думаешь ли ты обо мне? Или тебе сейчас хорошо без меня?» Он провёл рукой по лицу, вздохнул и пошёл дальше — доделывать свою работу. Ближе к вечеру солдат отпустили раньше обычного. В будние дни свободное время начиналось только в половине десятого, а в воскресенье — уже в восемь. Можно было сходить в библиотеку, почитать, написать письмо, просто повалять дурака. Тэхён выбрался на поле. Тот самый пустырь, где они с Чонгуком наматывали круги с бетонными плитами. Сейчас он был пустым. Только ветер, только земля, только тишина. Он сел на землю, прислонился спиной к деревянному столбу — единственному, что торчало посреди этого пустыря, — и поднял голову к небу. Солнце клонилось к закату, небо на западе горело багрянцем, переходящим в фиолетовый. Где-то вдалеке крикнула птица. «Красиво, — вздохнул Тэхён. — А его нет. Рядом нет. И некому показать». Он закрыл глаза. Голоса раздались издалека. Сначала неясные, потом всё громче. Взволнованные, непривычные для лагеря. Тэхён вздрогнул. Со стороны главных ворот доносился шум — кто-то кричал, кто-то отдавал команды. Солдаты, которые были поблизости, вдруг сорвались с мест и побежали в ту сторону. Тэхён поднялся. Стряхнул с себя пыль. Сделал несколько шагов в сторону ворот — и тоже побежал. Потому что не мог не пойти. Потому что любопытство пересилило его. Он пробился сквозь толпу солдат — сквозь спины, локти, чужие дыхания. И увидел. Чонгук шёл по дороге, ведущей к медпункту. На плече у него висел какой-то незнакомец — тонкий, хрупкий, в светлой одежде, испачканной землёй. Голова безвольно свешивалась набок, тёмные волосы закрывали лицо. Рядом, чуть впереди, шёл Намджун. На плече у него был мальчик — такой же тонкий, такой же измождённый, со светлыми волосами, прилипшими ко лбу. Чонгук тяжело дышал. Его лицо было красным, мокрым от пота. Глаза напряжённо смотрели вперёд — на дверь медпункта, которая была уже близко. Тэхён замер. Сердце пропустило удар. Потом заколотилось — часто, больно, как будто хотело выпрыгнуть из груди. «Кто это? — подумал он. — Кого он притащил? Откуда? Почему он…» Чонгук поднял голову. Увидел Тэхёна. На секунду — всего на секунду — их взгляды встретились. Тот не улыбнулся. Не кивнул. Не поздоровался. Просто посмотрел — как-то холодно, тяжело, будто совершенно на чужого человека. Чонгук отвернулся первым и исчез в толпе. Тэхён стоял на месте. Не двигался. Не мог. В горле стоял ком, глаза защипало, ноги стали ватными. Потом слёзы пришли. Не сразу — сначала одна, потом вторая, потом ручьём, который невозможно было остановить. Тэхён не вытирал их. Не пытался спрятаться. Стоял посреди толпы и плакал. Тихо, почти беззвучно, но слёзы капали на землю, оставляя тёмные пятна на пыльной земле. Солдаты вокруг переговаривались, взволнованно жестикулировали. Кто-то сказал: «Чонгук притащил какого-то пацана с болот». Кто-то ответил: «Говорят, братья. Оба еле живые». Тэхён слышал их, но не слушал. «Он притащил мальчика. Того самого. Чимина. Того, к кому он так хотел пойти. И притащил сюда. В наш лагерь. К нам». Кто-то засмеялся. Кто-то сказал: «Ты что думал, ты один такой у Чонгука?» Кто-то покачал головой и прошёл мимо. Тэхён отворачивался. Перед глазами всё плыло. — Ты чего? — голос Хосока прозвучал неожиданно близко. Тэхён дёрнулся, попытался взять себя в руки — не получилось. Слёзы всё текли, губы дрожали. — Я не… — начал он. — Я не знаю. Я не могу. Я… — Тихо, — Хосок взял его за плечо. — Идём. — Оставь меня, — Тэхён вырвался, отшатнулся. — Я не хочу. Я здесь… я… — Сядешь здесь — простынешь. Или кто-нибудь из этих придурков докопается. Идём, сказал. — уже более строгим тоном повторил Хосок. Тэхён хотел возразить, но не смог. Руки дрожали, ноги не слушались. Хосок обхватил его за плечи и повёл к казарме. — Он… — прошептал Тэхён, когда они отошли подальше. — Он притащил его. Сюда. — Знаю, — сказал Хосок. — Ты знал, что он пойдёт к нему? — Знал. Он просил командира. Еле выпросил. — И ты… — Тэхён сглотнул. — И ты ничего не сказал? — А что бы я сказал? — Хосок вздохнул. — Что он бегает за другим? Ты бы обрадовался? Тэхён замолчал. В казарме было пусто. Только они двое. Хосок усадил его на койку, сел рядом. — Он не просто так пошёл к нему, — сказал он тихо. — Он обещал. И он держит слово. Это много значит. — Для него, — Тэхён вытер глаза тыльной стороной ладони. — А для меня? — А для тебя… — Хосок посмотрел на него. — Для тебя он тоже что-то чувствует. Я же вижу. И ты видишь. Но ты молчишь. — Я боюсь, — сказал Тэхён. Голос сорвался. — Чего? — Всего. Что он уйдёт. Что он останется — и я не смогу дать ему то, что он хочет. Что он полюбит кого-то другого. Что он уже полюбил. Что я для него — просто… обязанность. Хосок молчал. Потом положил руку ему на плечо. — Чего ты ждёшь от Чонгука? — Не знаю. — беспомощно пожимал плечами. — Чтобы однажды... — он замолкает, потом продолжает, почти шёпотом. — Чтобы однажды он взял меня за руку и не отпускал. — Тогда скажи ему. Пока не поздно. Тэхён поднял голову. Посмотрел на Хосока — и не узнал в нём того насмешливого парня, который всегда шутил и улыбался. В его глазах была серьёзность. — Я попробую, — сказал Тэхён. Хосок кивнул, встал, хлопнул его по плечу и вышел. Тэхён остался один. Он лёг на койку, закрыл глаза. В голове шумело. Перед глазами всё ещё стояла картина: Чонгук с чужим телом на плече, идущий к медпункту. И взгляд — холодный, пустой, будто Тэхёна не существует. «Ты теперь будешь рядом с ним. А я? Я буду просто… никем?» Слёзы всё ещё катились, хотя он вытирал их снова и снова. Сердце болело — физически, так, что хотелось схватиться за грудь и завыть. Он закрыл глаза. Ночь опускалась на лагерь. Чонгук не вернулся. Наверное, сидел в медпункте. Рядом с ним. С Чимином. Тэхён лежал на спине, глядя в потолок. «Впервые в жизни я столкнулся с тем, что нельзя купить, нельзя заслужить статусом, нельзя получить силой. Его нельзя заставить. Его можно только… заслужить. А я не знаю как...» Он закрыл глаза. Сны не снились. Только темнота. Только пустота. Только тишина. А потом — словно кто-то ударил его под дых. Тэхён резко открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало, дыхание перехватило. Он не знал, что именно его разбудило — мысль, страх, отчаяние или что-то другое, чему нет названия. Он сел на койке, нашарил ботинки, натянул их на босу ногу — некогда было зашнуровывать. Вскочил. Огляделся. Казарма спала. Тэхён выбежал на улицу. Ночь ударила в лицо — холодная, влажная, с запахом хвои и сырой земли. Луна висела высоко, бледная, почти прозрачная, её свет разливался по земле призрачным серебром. Где-то вдалеке лаяла собака. Тишина была такой густой, что казалось — её можно потрогать руками. Тэхён побежал. Не разбирая дороги, не чувствуя ног, не чувствуя дыхания. Только сердце — оно колотилось где-то в горле, мешало дышать, мешало думать. Он бежал к медпункту. Потому что знал — Чонгук там. Потому что чувствовал — если не сейчас, то никогда. Медпункт показался из темноты неожиданно — белое пятно в лунном свете, крыльцо, ступеньки, перила. И на ступеньках — фигура. Чонгук сидел, курил, смотрел на луну. Один. Без Намджуна. Без Чимина. Просто — сидел и курил. Будто знал и ждал. Тэхён остановился. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он смотрел на Чонгука, на его профиль, освещённый луной, на дым, который таял в холодном воздухе, на его руки — сильные, жилистые, которые держали сигарету. «Сейчас или никогда, — подумал он. — Сейчас или никогда». Чонгук повернул голову. Увидел его. Замер. Сигарета замерла на полпути ко рту. Глаза расширились — в них были удивление, непонимание, что-то ещё, чему Тэхён не мог найти названия. — Ты чего? — спросил Чонгук. Голос хриплый, сонный, неуверенный. Он начал вставать со ступеньки. Тэхён не ответил. Он подлетел к нему — быстро, как ветер, как тот самый порыв, который срывает листья с деревьев и уносит их в неизвестность. Схватил Чонгука за щёки — ладони горели, пальцы дрожали, но он держал крепко, не отпуская. Вдохнул его запах — табак, дым, что-то горьковатое, своё, родное. И впился в его губы. Поцелуй был не нежным. Не робким. Не первым. Он был отчаянным — как прыжок в пропасть, как крик в пустоте, как последний шанс, который нельзя упустить. Губы Чонгука были твёрдыми, сухими, пахли табаком и почему-то мятой. Тэхён вцепился в них так, будто боялся, что если отпустит — всё исчезнет, рассыплется, окажется сном. Он чувствовал, как дрожат его собственные губы, как сбивается дыхание, как где-то глубоко внутри разливается тепло — горячее, тягучее, невозможное. Чонгук замер. На секунду — всего на секунду — его тело напряглось, будто он хотел отшатнуться. Но не отшатнулся. Не оттолкнул. Вместо этого его руки поднялись — медленно, неуверенно, будто он боялся спугнуть — и легли на талию Тэхёна. Пальцы сжали ткань гимнастёрки, притянули ближе. Тэхён почувствовал это — тепло чужих рук, даже через ткань, даже через холодную ночь. Почувствовал, как сердце Чонгука колотится так же сильно, как его собственное. Почувствовал, как чужие губы отвечают — сначала робко, потом всё смелее, всё настойчивее языком проникая вовнутрь. Чувствовал как язык скользит по его нижней губе, как дыхание сбивается, как мир вокруг перестаёт существовать. Он прижался сильнее. Вцепился пальцами в чужие щёки, чувствуя лёгкую щетину, которая колола кожу. Чувствуя, как Чонгук выдыхает ему в рот — горячо, прерывисто. Чувствуя, как чужие руки скользят по его спине, прижимают к себе всё ближе и ближе, не дают отстраниться. И тогда Тэхён почувствовал это. Не сразу — сначала только краем сознания, где-то на периферии. А потом — всем телом, каждой клеткой, каждым нервом, каждой точкой, где их тела соприкасались. Внизу живота разлилось тепло — густое, тягучее, как растопленный мёд. Оно поднималось выше, растекалось по бёдрам, по пояснице, по позвоночнику, заставляя мышцы напрягаться и расслабляться одновременно. Дыхание сбилось окончательно — не от бега, не от холода, а от того, что где-то глубоко внутри, под рёбрами, в паху, в самых потаённых уголках тела, разгорался огонь. Медленный, жаркий, нетерпеливый. Тэхён почувствовал, как кровь приливает к лицу — щёки горят, уши горят, даже шея становится влажной от жара. Чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как пульс отдаётся в висках, в запястьях, в кончиках пальцев, которые всё ещё сжимали чужие щёки. А потом — ниже. Там, где их тела были ближе всего, но этого уже казалось мало. Тэхён почувствовал, как становится тесно в собственных штанах. Как ткань вдруг начинает давить, натирать, мешать. Как где-то глубоко, в самом низу живота, возникает напряжение — не боль, нет, но что-то, что заставляет его сильнее прижиматься к Чонгуку, искать тепла, искать трения. Он никогда не искал этого раньше. Не с мужчиной. Не так, чтобы сердце выскакивало из груди, а внизу живота становилось горячо и тяжело, и хотелось прижаться ещё крепче, ещё теснее, чтобы не осталось между ними ни воздуха, ни сантиметра, ничего. Чонгук, кажется, тоже это почувствовал. Его руки, которые лежали на спине Тэхёна, вдруг сжались сильнее — почти до боли. Он выдохнул — прямо в губы Тэхёна — прерывисто, хрипло, и Тэхён почувствовал этот выдох всем телом. От губ до кончиков пальцев ног. И где-то там, внизу, отозвалось — остро, горячо, требовательно. Чонгук отстранился первым — всего на несколько сантиметров, но Тэхён почувствовал эту пустоту, как удар. Открыл глаза. Чонгук смотрел на него — тяжело, сбито дыша, с припухшими от поцелуев губами, с расширенными зрачками, в которых отражалась луна. — Ты... — начал Чонгук. Голос сел. — Молчи, — сказал Тэхён. Голос дрожал, но он старался говорить твёрдо. — Пожалуйста, молчи. Он не знал, что будет дальше. Не знал, что скажет Чонгук. Не знал, пожалеет ли об этом завтра. Но сейчас — сейчас ему было всё равно. Потому что он сделал это. Он решился. Он не упустил свой шанс. Чонгук смотрел на него. Молчал. Потом медленно, очень медленно, поднял руку и провёл большим пальцем по губе Тэхёна — там, где только что были его собственные губы. — Тэхён, — сказал он тихо. — Какой же ты дурак. Но голос был не злым. А тёплым. Таким тёплым, что у Тэхёна перехватило дыхание. Чонгук притянул его ближе — и поцеловал сам. Мягко, нежно, совсем не так, как только что целовал Тэхён. Без отчаяния. Без страха. Просто — потому что хотел. Потому что мог. Потому что теперь — можно. Тэхён закрыл глаза. Луна светила им в спины. Ветер шевелил волосы. А они стояли на ступеньках медпункта, обнявшись, и пытались ухватить каждую секунду.