Под серым небом.

«Aimer, c'est accepter de brûler, même quand on sait que le feu peut tout détruire.» — «Любить — значит согласиться сгореть, даже зная, что огонь может уничтожить всё.» Страшнее — понять, что пламя, которое ты разжёг, может уничтожить не только тебя, но и того, кого ты любишь. И всё равно не иметь сил затушить его. И всё равно не хотеть тушить. *** Тишина. Не та тишина, которая бывает в казарме ночью, когда все спят и только скрипят старые матрасы. Другая. Гулкая. Будто кто-то выключил звук во всём мире, оставив только двоих. Тэхён стоял на ступеньках медпункта, всё ещё сжимая ладонями щёки Чонгука, и не мог дышать. Не потому, что воздуха не было. А потому, что лёгкие забыли, как это делается. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — везде, где полагалось быть спокойно. Земля уходила из-под ног. Буквально. Он чувствовал, как ступни теряли опору. Будто кто-то выдернул из-под него землю, и он летел в чёрную пустоту, и единственное, что держало — это чужие губы, которые только что отвечали на его поцелуй. А потом Чонгук сказал: — Ты чего дрожишь? Голос хриплый, горячий, будто оставлял отпечатки. Вопрос прозвучал как ведро холодной воды. Резко. Непривычно. Тэхён моргнул, и мир вернулся на место. Он дрожал. Всё тело трясло — мелко, противно, так, что зубы бы стучали, если бы не сжимал их так сильно. Но не от холода. Не от страха. А от него. От того, что только что произошло. От того, что сильные руки Чонгука только что жадно блуждали по его телу. От того, что внутри, где-то внизу живота, всё ещё горело — горячо, тяжело, требовательно — и это тепло никак не хотело уходить. — Я… — начал Тэхён и замолчал. Горло пересохло так, что язык прилипал к нёбу. — Я не знаю. Просто… просто не могу остановиться. Чонгук смотрел на него закусывая нижнюю губу. Безумно обворожительно, хотелось утонуть в этих глазах, хотелось больше никогда не отводить взгляд. Потом он молча стянул с себя бушлат — резко, одним движением, будто ничего не стоило остаться в одной нательной рубашке в эту холодную ночь — и накинул Тэхёну на плечи. Тот даже не успел возразить. Ткань была с его теплом, его запахом. Табак. Пот. Что-то горьковатое, соблазнительное. Тэхён втянул этот запах и чуть не застонал. Потому что теперь он был везде. Внутри него. На его коже. В лёгких. — Замёрзнешь, — сказал Чонгук. Коротко. Как приказ. — Я не… — хотел сказать Тэхён, что не замёрзнет, что ему жарко, что внутри всё горит, что он, кажется, сейчас сгорит заживо. Но не сказал. Слова застряли где-то по пути. Наступила тишина. Они сидели на ступеньках — Тэхён не помнил, когда успел сесть, наверное, ноги просто подкосились — и молчали. Чонгук крутил в пальцах сигарету, но не закуривал. Тэхён смотрел на свои руки, которые всё ещё дрожали, хотя он пытался унять эту дрожь. «Сейчас, — думал он. — Сейчас он скажет: "Это было ошибкой". Скажет, что не надо. Скажет, чтобы забыл. Скажет…» — Испугался, когда увидел меня с Чимином? — спросил Чонгук. Тэхён поднял голову. Чонгук смотрел не на него — куда-то в темноту, в сторону плаца, будто там было что-то важное. Тэхён без капли веселья опустил взгляд. — Испугался? — переспросил он. — Я чуть сознание не потерял. Сердце остановилось. А потом так забилось, что я подумал — всё, отбой, сердечный приступ... Пауза. Он сглотнул. Горло всё ещё саднило. — Я думал, ты просто ушёл к нему. Что я для тебя — никто. Очередной. Кому ты помогаешь по обязанности, потому что ты… хороший. А он — тот, кого ты правда хочешь видеть. Чонгук молчал. Сигарета замерла в пальцах. — Зачем ты тогда бегал от меня? — спросил он. — Зачем грубил, если… вот это всё? Тэхён закрыл лицо руками. Провёл ладонями по щекам, по лбу, по глазам — будто пытался проснуться. Стряхнуть с себя этот сон. — Потому что... — сказал он в ладони. — Потому что не умею по-другому. Опустил руки. Посмотрел на Чонгука. Тот всё ещё не смотрел на него, но Тэхён знал — слушал. Каждое слово. — Я привык, что меня боятся. Или хотят. Или завидуют. А ты… ты смотрел на меня так, будто я самый обычный мальчик. И это… — голос сорвался, он замолчал на секунду, заставляя себя продолжить. — Это страшнее всего. Потому что если я просто человек — меня можно не полюбить. Внутри всё сжалось. — А если ты меня не полюбишь — я умру, — выдохнул он. — Я правда не знаю, как без этого тепла обходился раньше. И теперь боюсь, что это всё сон, что это всё может закончиться даже не начавшись. Поэтому отталкивал. Чтобы первым ударить, что ли… дурацкая защита. Чонгук наконец повернул голову. Посмотрел на него. Долго. Строго. Не моргая. — А сейчас? — спросил он. — Сейчас не боишься? Тэхён выдохнул. Медленно. С какой-то тяжестью внутри. Так, будто выпускал из лёгких весь воздух, который копил годами. — Боюсь, — сказал он тихо-тихо. — Ещё сильнее. Чонгук молчал, ждал. — Потому что раньше я боялся, что ты меня оттолкнёшь. А теперь… теперь я боюсь, что ты меня примешь. И тогда мне придётся быть настоящим. Без масок. Без «французского Виальдо». Просто Тэхёном. Который ревнует, плачет, грубит, а потом прибегает посреди ночи, потому что не может без тебя дышать. Голос ломался, но он не останавливался. — Ты готов к такому? Потому что я готов. Я готов быть рядом, быть с тобой, становиться лучше — быть для тебя. Чонгук смотрел на него. В его глазах что-то менялось — Тэхён не умел читать чужие мысли, но сейчас ему показалось, что он понял. Чонгук не отворачивался. Не уходил. Не говорил, что это ошибка. — Что ты хочешь, чтобы я сейчас сделал? — спросил Чонгук. Внутри что-то ломалось — там, где он годами строил стены. А потом складывалось заново. Сейчас по-другому. Так, как никогда раньше. — Чтобы ты не уходил, — сказал он. — Хотя бы сейчас. Хотя бы эту ночь. Просто… будь рядом. Без слов. Он перевёл дыхание. — Я знаю, что ты не можешь обещать. Я знаю, что завтра будет служба, командиры, солдаты, этот… этот Чимин, которому ты нужен. Но сейчас — сейчас ты мой. И я твой. Побудь со мной. Пока луна не ушла. Пока я не замёрз окончательно. А если замёрзну — согрей. Так же, как давеча. Ты умеешь. Чонгук молчал. Потом протянул руку и осторожно, будто боялся спугнуть, поправил на Тэхёне свою гимнастёрку — натянул выше, прикрыл шею. — Не замёрзнешь, — сказал он. — Я рядом. И Тэхён поверил. — Ты… — начал он. Слова не шли. Сглотнул, попробовал ещё раз. — Ты почему не оттолкнул меня? Чонгук смотрел перед собой. На свои руки. На ступеньки. На окурок, который так и не зажёг. — Потому что не хотел, — сказал он. — Потому что ждал этого. Может, сам не понимал, что ждал. Но когда ты подлетел… я подумал — наконец-то. Он потёр переносицу — устало, по-своему. — Единственный страх в голове боялся тебя спугнуть, боялся что ты этого не хочешь. — тяжело вздохнул Чонгук. — Я понимал что не твоего уровня. Тэхён слушал и не верил. Он боялся? — Ты злился на меня? — спросил он. — Когда я грубил, отворачивался, говорил про запах? Чонгук тихо усмехнулся. Покачал головой. — Злился? Нет. Бесился — да. Но не на тебя. На себя. Потому что не понимал, что делаю не так. Почему ты убегаешь, когда я пытаюсь быть ближе. Он повернул голову, посмотрел на Тэхёна искоса. — Потом понял. Ты просто… боишься. Как котёнок, который шипит, а сам мёрзнет. — Короткая пауза. — Я не злился, Тэхён. Тэхён выдохнул. Грудная клетка болела — там, где он всё это время держал напряжение. — А Чимин… — слова давались тяжело, но он должен был спросить. — Ты его любишь? По-настоящему? Чонгук замер. На секунду — всего на секунду — его лицо стало чужим, далёким. А потом он выдохнул. Жёстко. Резко. Так, будто разом сбросил груз. — Чимин — это моя вина. Мой долг. Я обещал, что не брошу. Пауза. Он потёр шею — там, где начинались шрамы, которых Тэхён не видел, но знал, что они есть. — Люблю — да. Но не так, как… — Он замолчал. Сглотнул. — Не так, как хочется любить тебя. По-другому совсем. Мне нужен не кто-то. Ты. Тэхён закрыл глаза. Внутри всё дрожало — от боли, от ревности, от страха потерять. — Я ревновал, — сказал Тэхён. Голос сорвался. Слова выходили как сквозь вату — тяжело, медленно, почти против воли. — Я ревновал так, что задыхался. Когда ты ушёл утром. Когда притащил его. Когда смотрел на него… Он замолчал. Потому что признаться в этом оказалось страшнее, чем поцеловать первым. Страшнее, чем бежать по ночному лагерю. Страшнее всего. — Я знаю, — сказал Чонгук. Тэхён открыл глаза. Чонгук усмехнулся — уголком губ, почти нежно. — Ты думал, я не заметил? — Он покачал головой. — Я всё видел, Тэхён. Я ждал, когда ты сам скажешь. — А если бы не сказал? — Сказал бы, — ответил он просто. — Ты не умеешь долго молчать. Слишком много в тебе всего. Перельётся через край рано или поздно. Я просто был рядом. Чтобы не пропустить. — Чонгук легко засмеялся. Тэхён не знал, что на это ответить. Слишком много правды за раз. Слишком много его. — А если бы пришлось выбирать? — спросил он. — Между мной и ним? Он не хотел задавать этот вопрос. Но он вырвался сам. Потому что внутри всё ещё сидел страх. Глупый. Липкий. Который не уходил, даже после всех его слов. Лицо Чонгука вмиг изменилась, повернулся к нему всем корпусом. Смотрел прямо. Жёстко. Почти зло. — Не ставь меня перед таким выбором, — сказал он. Голос низкий, опасный. — Потому что я не умею бросать тех, кто от меня зависит. Если ты меня попросишь выбрать — ты меня не понял. Я не оставлю Чимина в беде. Но и тебя… Он сглотнул. Голос сел. — Тебя я тоже не отпущу. Просто так, насовсем. Я найду способ быть с тобой. Даже если придётся разрываться. Ты должен это принять. Тэхён молчал. Внутри всё кипело. — Ты тоже боишься? — спросил он тихо. — Или только я один трус? Чонгук достал пачку сигарет. Это уже была вторая сигарета за их разговор. Покрутил в пальцах. Не закурил. Долгое молчание. Такое долгое, что Тэхён начал считать удары своего сердца. — Боюсь, — сказал Чонгук наконец. — До усрачки. Кривая усмешка. — Я солдат. Я привык к пулям, к приказам, к тому, что тело не моё. Но когда ты смотришь на меня… особенно когда отворачиваешься и делаешь вид, что тебе всё равно — у меня внутри всё переворачивается. Я не знаю правил. Не знаю, что говорить. Не знаю, как сделать, чтобы ты перестал бояться. Потому что не понимаю тебя. Потому что мы из разных миров. Он сжал сигарету. Сломал её пополам. Отбросил в сторону. — Да. Боюсь. Сильнее, чем пуль. Тэхён смотрел на него — и видел впервые. Не солдата. Не спасителя. Не того, кто тащит на себе чужие жизни. А просто парня. Которому так же страшно, как и ему. — Чего именно? — спросил Тэхён тихо. — Чего ты боишься? Чонгук смотрел в темноту. — Не за себя, — сказал Чонгук наконец. Голос низкий, ровный, без паники. Спокойный. Слишком спокойный для того, кто говорит о страхе. — За себя мне плевать. Пусть расстреляют. Пусть сгноят в штрафбате. Я своё уже прожил. Он повернул голову, посмотрел на Тэхёна — прямо, без тени сомнения. — Я боюсь за тебя. Тэхён замер. — Если узнают — тебя вышвырнут. С позором. Домой, во Францию, под хвост. Родители узнают. Слухи пойдут. Ты думаешь, твоя семья обрадуется, что их сын целовался с каким-то солдатом в казарме? — Чонгук усмехнулся, но усмешка вышла горькой, злой. — Я боюсь не пуль. Я боюсь, что ты потеряешь всё. Из-за меня. Тэхён хотел сказать, что ему всё равно. Что плевать на родителей, на слухи, на Францию. Но Чонгук не дал. — Наш капитан… — Чонгук запнулся, сжал челюсть. — Капитан терпеть не может таких, как мы. Сказал как-то при всех: «Место пидорасов в психушке, а не в моей роте». Ладно ещё этот, главнокомандующий Мин Джо с наклонностями, но ему никто ничего не сделает. Он — начальство. А мы — никто. Расходный материал. Он с силой провёл рукой по волосам, пригладил их назад — жест резкий, почти агрессивный. — Поэтому я и держался на расстоянии изначально. Поэтому бесился, когда ты лез. Думал, так безопаснее. Для тебя. Думал, если не подходить близко — никто не заподозрит, не тронет, не донесёт. Я думал, что защищаю тебя. А ты… ты всё равно лез. Он замолчал. Сжал пальцы — так, что костяшки побелели. Не от страха. От злости. На себя, на капитана, на весь этот грёбаный мир, в котором нельзя просто любить. — А потом я понял, — сказал он тихо. — Что без тебя — всё равно что в аду. А в аду, знаешь, безопасных мест не бывает. И если я сейчас отступлю — я не себя предам. Я предам тебя. Потому что ты… ты заслужил, чтобы кто-то был рядом. Тэхён молчал. В голове шумело. Сердце колотилось. — А сейчас? — спросил он. — Сейчас безопаснее? Чонгук коротко, хрипло засмеялся. — Сейчас? Сейчас ты сидишь на ступеньках в воскресную ночь, и целовал меня так, что у меня губы горят, и спрашиваешь про безопасность. Он покачал головой. — Нет. Не безопаснее. Но мне… Он замолчал. Провёл кончиками пальцев по своим губам — будто проверял, не исчезло ли то ощущение. — Плевать, — сказал он. — Впервые в жизни плевать. Будь что будет. Сейчас я ни о чём другом думать не могу. Только о том, как бы не дать тебе замёрзнуть и не отпустить до утра. Тэхён не мог дышать. Не мог думать. Внутри всё взорвалось — теплом, светом, чем-то огромным, что не помещалось в груди. — Что будет завтра? — спросил он. Голос дрожал, но он уже не пытался это скрыть. — Как нам быть? Я не умею врать… Чонгук выдохнул. — Завтра… завтра мы проснёмся. Ты пойдёшь на зарядку, я тоже. Будем делать вид, что ничего не было. При других. Он посмотрел на Тэхёна искоса — серьёзно, тяжело. — Это не ложь, Тэхён. Это защита. Никто не должен знать. Не потому, что стыдно. Потому что опасно. Но когда останемся вдвоём — хотя бы на минуту, хотя бы в темноте — я буду с тобой. И ты со мной. Договорились? Тэхён кивнул. Потому что слов не было. Потому что Чонгук был прав. Потом он посмотрел на него. На его губы. На то, как луна освещает его профиль. На сломанную сигарету, которая валялась на ступеньках между ними. — Поцелуй меня ещё раз, — сказал он. — Пожалуйста. Чонгук замер. Смотрел долго. Будто специально играл с Тэхёном. Потом медленно наклонился — так медленно, что Тэхён успел сто раз передумать, испугаться, захотеть отшатнуться. Чонгук остановился в миллиметре от его губ. Тэхён чувствовал его дыхание — горячее, прерывистое. — Ты уверен? — шепнул Чонгук. — Потому что если я сейчас тебя поцелую — нам будет труднее делать вид, что мы просто сослуживцы. Ни ночью, ни утром. Никогда. Тэхён слышал его голос. Чувствовал его жар. Видел его глаза. И понимал что хочет, хочет всем телом, каждым сантиметром хочет почувствовать Чонгука. — Уверен, — сказал он. Почти беззвучно. Но Чонгук услышал. Закрыл глаза. И поцеловал. Желанно. Глубоко. Тэхён чувствовал только его. Как пальцы Чонгука легли на его шею. Как ощутил его горячее дыхание. Как где-то глубоко внутри, снова разгорался огонь — медленный, жаркий, жаждущий его. Чонгук отстранился первым. Лбом коснулся его лба. — Я хочу быть с тобой, Пижон... Голос был не злым. Он был… тёплым. Таким тёплым, что у Тэхёна перехватило дыхание. И даже слово «Пижон» из его губ звучало как признание. *** Тэхён проснулся от хлопка двери. Он сел на койке, потирая лицо, и понял, что реальность всё ещё не вернулась к нему — только её очертания, смазанные, как сквозь запотевшее стекло. Потом память вернулась — не постепенно, а одним ударом: луна, ступеньки медпункта, чужие пальцы, вцепившиеся в его талию, и горячее дыхание на губах. Всё тело ещё помнило — мышцы ныли от напряжения, которого он не замечал в тот момент, губы были слегка припухшими, а где-то глубоко внутри, под рёбрами, ещё тлело то самое тепло. Он провёл пальцами по своим губам — осторожно, будто боялся стереть то, что осталось с ночи. Они горели. Всё ещё помнили. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждую секунду, когда мир переставал существовать за пределами их двоих. А эти люди вокруг — они спали, пока он целовал Чонгука на ступеньках медпункта. Они просыпались с мыслями о носках и футболе, а он проснулся с именем, которое билось где-то в горле. Он повернул голову. В казарме текла обычная жизнь. Кто-то уже натягивал форму, переругиваясь из-за ремня. Кто-то стоял у окна, протирая заспанные глаза и зевая так, что трещала челюсть. Солдаты спорили о вчерашнем футбольном матче, который Тэхён даже не заметил. Один громко жаловался, что у него украли носки, второй клялся, что нашёл их под своей койкой и никуда не прятал. Обычное утро. Такое же, как вчера. Такое же, как позавчера. Но для Тэхёна оно было другим. Койка Чонгука была пуста. Простыни остыли, одеяло аккуратно сложено в ногах, подушка даже не помята. Чонгук или встал затемно, или не ложился вообще. В груди кольнуло — так, будто кто-то сжал сердце холодными пальцами. «Ушёл. К Чимину. Не захотел меня видеть. Пожалел. Или...» Он не додумал. Встал. Начал одеваться. Пальцы не слушались, шнурки путались. Всё валилось из рук. Он чувствовал, как на него смотрят. Несколько пар глаз — любопытных, насмешливых. — Французик сегодня не в духе, — хмыкнул кто-то с соседней койки. — Может, не выспался? — подхватил другой. Тэхён замер. Внутри что-то щёлкнуло — как пружина, которую сжимали слишком долго. Две недели он молчал. Две недели он проглатывал насмешки, отводил взгляд, сжимал кулаки под одеялом. Две недели он был испуганным ребёнком в чужой стране. Но сегодня он проснулся не тем, кем был вчера. Он поднял голову и посмотрел на говоривших — холодно, с тем самым выражением, которое во Франции заставляло слуг опускать глаза. — Вам обоим, видимо, заняться нечем, — сказал он тихо, но так, что услышали все. — Кроме как считать, кто и как выспался. На секунду в казарме повисла тишина. Потом тот, первый, усмехнулся — но как-то неуверенно. — О, смотрите, французик заговорил. А мы думали, ты язык проглотил. — А вы, я смотрю, давно мечтали его услышать, — Тэхён затянул последний шнурок, поднялся, стряхнул несуществующую пыль с колен. — Раз так пристально следите за каждым моим вздохом. Он вышел из казармы, не оборачиваясь. Спина прямая, подбородок поднят. За спиной кто-то хмыкнул, но вслед никто не крикнул. «Вот так, — подумал Тэхён. — Теперь и вы знаете, что я не беззвучная тень». На построении он стоял в строю и смотрел прямо перед собой. Не искал его. Не оборачивался. Спина прямая, подбородок поднят — как учили. Как он умел. Как делал всегда, когда внутри всё рушилось. А потом он услышал его голос. Чонгук отвечал на какой-то вопрос командира — коротко, по-уставному, без эмоций. Чонгук стоял в заднем ряду — с Хосоком, о чём-то тихо переговариваясь. Голос спокойный. Будто ничего не случилось. Будто вчерашней ночи не было. Будто Тэхёна не существует. Тэхён не выдержал, обернулся на него и чувствовал, как внутри закипает злость. «Посмотри на меня, — думал он. — Просто посмотри. Я не прошу многого. Всего лишь взгляда». Чонгук не смотрел. Командир что-то объявил про занятия, про наряды. Тэхён не слушал. Он смотрел на Чонгука и ждал. — Ким Тэхён! — голос командира прозвучал как удар хлыста. Тэхён вздрогнул, резко повернул голову. — Вы где находитесь? — командир смотрел на него в упор. — Вы решили, что построение — это не служба, а смотрины? Или вам есть что сказать сослуживцу Чонгуку? По шеренге прокатился сдавленный хохоток. Несколько пар глаз устремились на Чонгука — кто с интересом, кто с ехидцей. Тэхён почувствовал, как кровь приливает к щекам — предательский жар, который он не мог контролировать. Он открыл рот, но слова застряли в горле. — Я… — выдавил он наконец. — Так точно. То есть… нет, товарищ командир. Я… «Покраснел. Перед всеми. Перед ним». Он впился взглядом в точку перед собой. Но краем глаза — краем глаза он видел. Чонгук смотрел на него. Всего секунду — и снова отвернулся. Тэхён почувствовал, как земля уходит из-под ног. День тянулся медленно, как натянутая струна. После завтрака их роту отправили на рытьё окопов за периметром — земляные работы, которые солдаты ненавидели всей душой. Тэхён копал вместе со всеми. Лопата врезалась в плотную, ещё не прогретую солнцем глину, руки гудели от напряжения, пот заливал глаза. Он работал молча, не поднимая головы, и думал. Чонгук был рядом. Всё время рядом. На кроссовом поле — впереди. На полосе препятствий — через два снаряда. В столовой — за другим столом. Но он не подходил. Не говорил. Даже не смотрел. А Тэхён не мог сделать первый шаг. Не после вчерашнего. «Что ты чувствуешь? — думал он. — Тебе стыдно? Ты вообще помнишь, что было? Или для тебя это ничего не значит?» Он не знал. И от незнания хотелось кричать. Кто-то из солдат — крикнул в конце ряда: «Давай, французик, не отставай!» Тэхён поднял голову, поискал взглядом, но так и не понял, кто это был. Голос показался знакомым. Но не тем, который ждал Тэхён. К обеду ладони покрылись мозолями. Тэхён смотрел на них, на лопнувшие волдыри, и почему-то не чувствовал боли. Только гордость — глупую, неуместную, от того, что он сделал это сам. Без чьей-либо помощи. Тэхён не пошёл в столовую. Сел на крыльце казармы, обхватил колени руками, уставился в землю. Небо давило. Серое. Беспросветное. Такое же, как в первый день — когда он стоял на обрыве и смотрел в пропасть. «Сейчас бы туда, — подумал он. — На поляну. К обрыву. Подальше от всех». Сзади к нему кто-то подошёл. Тэхён не обернулся. Он знал, кто это — по шагам, по дыханию, по тому, как скрипнула ступенька, когда кто-то сел рядом. Чонгук молчал. Тэхён тоже. Тишина затянулась. Настолько, что Тэхён невольно принялся отсчитывать толчки собственного пульса. Один. Два. Три... — Ты чего не ешь? — спросил Чонгук. И в этом голосе — ни следа от того, что случилось вчера на тех деревянных ступеньках. — Не хочу, — ответил Тэхён, не поднимая головы. — Тебе надо есть. Ты бледный. — Какая тебе разница? Чонгук замолчал. Его взгляд впился в Тэхёна — тяжело, не отпуская. Под этим взглядом хотелось сгореть со стыда. Но если бы он отвернулся — сердце разорвалось бы. — Тэхён, — сказал Чонгук тихо. — Посмотри на меня. — Нет. — Пожалуйста. Тэхён поднял голову. Посмотрел ему прямо в глаза — и пожалел. Потому что увидел. Увидел всё. Бессонницу. Сомнения. Боль. И ещё что-то. Тёплое. Осторожное. Такое, от которого перехватило дыхание. — Что между нами было вчера? — спросил Тэхён. Голос дрожал, но он старался говорить твёрдо. — Ты жалеешь? Хочешь сделать вид, что ничего не случилось? Чонгук молчал. Слишком долго. — Я не жалею, — сказал он наконец. — Но я не знаю, что с этим делать. — Что значит — не знаешь? — То и значит. — Чонгук провёл рукой по лицу. — Ты... ты не просто мальчик из моих снов. Ты — реальный. Со своим характером, со своими капризами, со своей болью. И я не знаю, как с тобой быть. Потому что если я к тебе прикоснусь — я не смогу остановиться. А если я не прикоснусь — я сойду с ума. Тэхён замер. Сердце колотилось где-то в горле. — А Чимин? — спросил он. — Ты к нему хочешь... прикоснуться? Чонгук смотрел на него не отрываясь. Секунды тянулись. Потом он отрицательно мотнул головой. — Чимин — это другое. Он... он как брат. Как Хосок. Я хотел его защитить. Но я не хотел его целовать. — А меня? — А тебя — да. Тишина. Тэхён не знал, что сказать. Внутри всё переворачивалось — тепло, тревожно, непонятно. — Но я боюсь, — сказал Чонгук. — Боюсь, что сделаю тебе больно. Боюсь, что сделаю личного, то, чего ты не хочешь. Боюсь, что не смогу дать то, что тебе нужно. Боюсь, что я не буду знать, как сделать тебя счастливым. — Дурак, — сказал Тэхён. Голос сорвался. — Ты уже делаешь меня счастливым. Просто тем, что ты есть. Просто тем, что ты рядом. Чонгук не отводил взгляда. Потом медленно протянул руку — и взял его ладонь в свою. Осторожно. Будто держал что-то хрупкое. Пальцы Чонгука были холодными. Тэхёну они казались самыми тёплыми на свете. — Ты поэтому не смотрел на меня сегодня? — спросил Тэхён. — Боялся, что не сможешь остановиться? Чонгук кивнул. — А теперь? Чонгук посмотрел ему в глаза. Поднялся. Потянул Тэхёна за собой и завёл внутрь казармы. Все были на обеде. Только они вдвоём. — Боюсь ещё больше, но ты делаешь меня смелее — ради тебя хочется рисковать. Он потянул Тэхёна на себя — и поцеловал. Этот поцелуй был не таким, как прошлой ночью. Тот — отчаянный, жадный, на грани. А этот — медленный. Настолько медленный, что Тэхён ощущал каждое движение, каждую долю секунды, каждое прикосновение губ Чонгука к своим. Сначала — к верхней губе. Лёгкое касание, почти невесомое. Тэхён выдохнул, и его дыхание тут же перехватили чужие губы. Потом — к нижней. Чонгук провёл по ней языком — коротко, дразняще, заставляя Тэхёна приоткрыть рот. По телу прокатилась горячая волна, сконцентрировалась где-то внизу живота и запульсировала там, требуя продолжения. Чонгук не торопился. Он словно пробовал его на вкус — медленно, смакуя, заставляя ждать. Обводил контур губ языком, покусывал нижнюю губу — так, что по позвоночнику пробежала дрожь. Тэхён застонал — тихо, на выдохе, не в силах сдержаться. Пальцы вцепились в плечи Чонгука, ногти впились в ткань гимнастёрки. Чонгук будто только этого и ждал. Его руки скользнули с талии на спину, прижали ближе — так, что Тэхён почувствовал чужое возбуждение через ткань. Твёрдое. Горячее. Большое. Чонгук отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Хотел видеть его желание, хотел видеть его возбуждение. — Ты чувствуешь? — прошептал Чонгук ему на ухо. Выдыхая горячим воздухом. Тэхён не ответил. Потому что говорить было нечем. Он прижался сильнее, сам, сознательно, не прячась. Хотел, чтобы Чонгук знал: он хочет его так же сильно. — Что ты со мной делаешь... — прошептал он. Тэхён весь дрожал. Всё тело трясло — мелко, противно, не от холода, не от страха. От него. От каждого его прикосновения. — Поцелуй меня ещё, — выдохнул он. Чонгук не заставил ждать. На этот раз его пальцы скользнули выше — по щеке, по скуле, зарылись в волосы на затылке. Притянул ближе — властно. Поцелуй стал глубже. Язык скользнул по нижней губе — требовательно, настойчиво — и Тэхён поддался. Открылся. Впустил. Где-то на границе сознания он услышал собственный прерывистый стон. По телу разлилась волна жара — от губ, от языка, от того, как чужие пальцы сжимают его затылок, как чужое дыхание смешивается с его. Там, внизу, где их бёдра соприкоснулись, Чонгук был твёрдым. Не просто возбуждённым — твёрдым, как камень, горячим, пульсирующим. Тэхён чувствовал этот член через ткань — плотный, напряжённый, прижавшийся к его бедру. И собственный ответ — такой же, такой же горячий, такой же требующий. По телу прошла судорога — от позвоночника до кончиков пальцев. Тэхён выгнулся, невольно прижимаясь сильнее, ища трения, ища хоть какого-то облегчения. Потому что внутри всё горело. Потому что стояк давил на ширинку, причиняя почти боль. Потому что хотелось скинуть штаны прямо здесь, схватить Чонгука за член — толстый, твёрдый, который он чувствовал даже не касаясь — и прижаться к нему голой кожей. Чонгук застонал — низко, гортанно, прямо ему в губы. Его бёдра сами дёрнулись вперёд, прижимаясь к Тэхёну — грязно, отчаянно, теряя контроль. — Тэхён, — сказал Чонгук. Голос сел, дрожал. — Тэхён, я… Тэхён кивнул, не в силах говорить. Горло пересохло, в паху пульсировало, член ныл от напряжения. Он опустил руку — туда, где скопилось всё напряжение. Провёл ладонью по ткани — и почувствовал. Твёрдый ствол, горячий даже через штаны. — Ты такой… — прошептал Тэхён. Голос сорвался. Он сжал пальцы — через ткань, не решаясь просунуть руку внутрь, но чувствуя каждую деталь. Головку, ствол, то, как член дёрнулся от его прикосновения. — Ты такой твёрдый. Чонгук выдохнул — резко, почти со стоном. Его рука легла поверх ладони Тэхёна, сжала её, прижала сильнее к своей ширинке. — Это ты виноват, — сказал он хрипло. — Ты один. Тэхён провёл ладонью вдоль члена — медленно, чувствуя, как Чонгук дрожит, как его бёдра непроизвольно движутся следом за рукой. Как под тканью пульсирует что-то горячее, живое, нетерпеливое. — Хочешь? — спросил Тэхён. Голос дрожал, но он смотрел прямо в глаза. — Чтобы я продолжил? Чонгук закрыл глаза. Сжал челюсть так, что желваки заходили ходуном. — Остановись, — прошептал Чонгук. — Пожалуйста. Иначе… — А если не хочу останавливаться? — Тэхён открыл глаза. Посмотрел на него — в упор, не прячась. — Что тогда? — Тогда я не ручаюсь за себя, — сказал он. — А я и не прошу ручаться, — ответил Тэхён. Дверь казармы с грохотом распахнулась. — Чонгук! — голос Хосока — взволнованный, резкий. — Тебя командир ищет. Срочно. Говорят, тебя в штаб вызывают. — он посмотрел на их взъерошенные волосы, на опухшую красные губы, на стояки которые сразу бросались в глаза. — Вы бы хоть Бога постыдились! А если бы кто-то другой зашёл? Чонгук отстранился. Не сразу. Неохотно. Но распирающее напряжение в штанах никуда не делась. — Постой за дверью, — сказал он, не глядя на брата. — Дай нам пару минут. Хосок более внимательно посмотрел на них — на Чонгука, на Тэхёна, но их руки, поточнее на те места где эти руки находились. Ничего не сказал. Только кивнул — и мягко улыбнулся. Было видно, он искренне рад за брата. Чонгук выдохнул — смесь стона и смеха — и уткнулся лицом в его плечо. Просто стоял так, обняв, сжимая в руках, боясь отпустить. Тэхён гладил его по волосам — медленно, успокаивая. Будто сам, только что, не прожил это. Дыхание никак не выравнивалось. Тело помнило каждое прикосновение, каждый стон, каждое движение бёдер. Член ныл, требуя продолжения, пульсировал в такт сердцу. Тэхён чувствовал, что и Чонгук не пришёл в себя — его дыхание всё ещё было тяжёлым, прерывистым, пальцы впивались в спину Тэхёна, не разжимаясь. —Нам нужно... — Чонгук отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Взгляд был мутным, влажным, сбитым. — Нам нужно остановиться. Прямо сейчас. Потому что если мы не остановимся... — Я знаю... — перебил Тэхён. Он знал. Ещё бы он не знал. У него самого стояло так, что каждое движение отдавалось пульсацией в паху. Ещё немного — и он бы сам расстегнул ширинку, сам бы взял в рот, сам... — Знаю, — повторил Тэхён. — Но я не могу. Не могу просто взять и забыть. — Я и не прошу забыть, — Чонгук провёл ладонью по его щеке. Пальцы дрожали. — Я прошу — подождать. Не здесь. Не сейчас. Слишком рано. Тэхён закрыл глаза. Сделал вдох. Выдох. Медленно, с трудом отгоняя жар, который всё ещё горел. — Сколько? — спросил он. — Сколько ждать? — Не знаю, — честно ответил Чонгук. — Но я тебя не обману. Я правда хочу быть с тобой. И не только... — он запнулся, сглотнул. — Не только в этом смысле. Тэхён сжал его ладонь. Посмотрел на их сплетённые пальцы — и улыбнулся. Тихо. Почему-то виновато. — Ладно, — сказал он. — Я подожду. Но недолго. Понял? Чонгук усмехнулся. — Понял, — ответил он. Чонгук сжал его руку — крепко, до боли, а потом ушёл. Тэхён остался один. Смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри разливается тепло. Такое, от которого хотелось улыбаться. Даже в этом проклятом лагере. Он улыбнулся. В первый раз за долгое время — по-настоящему.