Под серым небом.

«Il n'y a pas d'amour heureux, mais il y a de l'amour qui vaut la peine d'être vécu.» — «Не бывает счастливой любви, но бывает любовь, которую стоит прожить.» Луи Арагон. Иногда один разговор рушит всё, что ты строил. Но иногда — заставляет понять, что ты строишь не зря. *** Чонгук шёл к штабу, и каждый шаг давался с трудом — ноги будто налились свинцом. Штаны терли там, где ещё минуту назад всё горело. Член всё ещё был полувозбуждённым — твёрдым, напряжённым, болезненно упирающимся в ширинку. Каждый шаг отдавался пульсацией в паху, напоминая о том, что только что произошло. О том, как Тэхён прижимался к нему. Как его бёдра двигались навстречу. Как его рука скользнула по животу ниже, сжала там, где Чонгук хотел его прикосновений больше всего. Чонгук стиснул зубы до ломоты в скулах и попытался думать о другом. О холоде. О ветре. О чём угодно, только не о Тэхёне. Не получалось. Он всё ещё чувствовал его запах — сладкий, манящий, тёплый. Запах Тэхёна. Он въелся в одежду, в кожу, в лёгкие. Чонгук вдыхал — и снова видел перед собой его глаза. Тёмные, влажные, с расширенными зрачками. Его губы — припухшие от поцелуев, красные. Его сбитое дыхание — горячее, прерывистое, прямо в рот. — Ты чего? — голос Хосока прозвучал возвращая Чонгука в реальность. Чонгук вздрогнул. Повернул голову. Хосок шёл рядом и смотрел на него с беспокойством. — Нормально, — ответил Чонгук. Голос сел — пришлось откашляться. — Всё нормально. — Это из-за Тэхёна? — Хосок прищурился. Чонгук отвёл глаза в сторону. Не стал отвечать на этот вопрос. — Что главнокомандующий от тебя хочет? — спросил Хосок тихо, оглядываясь по сторонам. — Ты хоть знаешь? — Понятия не имею. Это была правда. И эта правда пугала больше, чем если бы он знал. Неизвестность давила на плечи тяжелее любой бетонной плиты. Они прошли мимо столовой. Оттуда доносились голоса, звон посуды, запах приготовленной еды. Солдаты заканчивали обед, кто-то уже выходил на улицу, закуривал, переговаривался. Чонгук не слышал их. Не видел. Он смотрел на дорогу, ведущую к штабу, и думал. Думал о Тэхёне. О том, что тот сейчас делает. Сидит один в казарме? Ждёт? Переживает? Или что-то ещё... Мысль обожгла изнутри. Чонгук заставил себя выдохнуть. Хосок снова заговорил — о чём-то неважном, о завтрашних занятиях, о том, что Намджуна опять отправили в наряд. Чонгук кивал, не слушая. Голос Хосока доносился будто из-под воды — глухо и неразборчиво. Они свернули к штабу. Здание было серым, мрачным, с высокими окнами и массивной дверью. Часовой у входа отдал честь — Чонгук ответил механически, даже не глядя. — Дальше я сам, — сказал он Хосоку. — Я подожду, — ответил тот. Чонгук лишь кивнул — и толкнул дверь. Внутри пахло деревом, старыми бумагами, дешёвым одеколоном, которым пользовался главнокомандующий. Чонгук прошёл по коридору, мимо пустых кабинетов, мимо адъютанта, который указал ему на дверь в конце. — Заходите, вас ждут. Чонгук сделал глубокий вдох. Постучал. Толкнул дверь. Юн Мин Джо сидел за столом — широкий, грузный, в расстёгнутом кителе. Перед ним — стопка бумаг, чашка остывшего чая, пепельница, полная окурков. Он поднял голову, посмотрел на Чонгука — и не поздоровался. — Закрой дверь. Чонгук закрыл. Остался стоять у порога. — Подойди ближе. Чонгук сделал шаг. Второй. Остановился в метре от стола. Юн Мин Джо откинулся на спинку кресла, сложил руки на животе. Смотрел — тяжело, не моргая, как удав на кролика. — Знаешь, зачем я тебя вызвал? — спросил он. Голос твердый, почти злой — и от него становилось тошнило. — Нет, товарищ главнокомандующий, — ответил Чонгук. — А должен знать. — Юн Мин Джо наклонился вперёд, опёрся локтями на стол. — Ты думаешь, я слепой? Не замечаю? Чонгук молчал. Смотрел прямо перед собой — на портрет за спиной главнокомандующего, на блестящую рамку, на что угодно, только не в его масляные глаза. — Я знаю всё, Чонгук, — продолжал Юн Мин Джо. — Знаю, как ты смотришь на этого мальчика. Как он смотрит на тебя. Как вы дышите друг к другу. Пауза. Нагнетающая. — Ты думаешь, это останется незамеченным? Думаешь, я позволю какому-то солдату портить то, что принадлежит мне? Чонгук поднял голову. — Он не принадлежит вам, — сказал он. Тихо. — Он — человек. Не вещь. Юн Мин Джо усмехнулся — и в этой усмешке было столько злобы, что Чонгук похолодел. — Он — сын моего друга. Мальчик из хорошей семьи. У него имя, деньги, связи. А ты — никто. Нищий солдат без рода и племени. Ты думаешь, у вас есть будущее? — Я ни о чём таком не думаю, — соврал Чонгук. — Врёшь, — отрезал Юн Мин Джо. — Я вижу. Ты хочешь его. Хочешь прикоснуться к тому, что тебе не по статусу. И это может стоить тебе всего. Он встал. Обошёл стол, остановился напротив Чонгука — в двух шагах, дыша в лицо перегаром и табаком. — Я могу уничтожить тебя, Чонгук. И твоего брата заодно. Легко. Одним словом. Вы исчезните. В штрафбат, в тюрьму, куда угодно. Никто даже не спросит, почему. Лицо Чонгука мгновенно лишилось красок, воздух застрял в лёгких. — Я не нарушал устав, — сказал Чонгук. Старался говорить твёрдо. — А я найду, за что. — Юн Мин Джо улыбнулся. — Или придумаю. Разницы никакой. Злоба закипала в груди, готовая разорвать его изнутри. Ему хотелось схватить этого мерзкого человека за горло. И сжать до посинения. Но он держался. — Какого ответа вы ждёте? — спросил он. — Ответа? Нахал! — яростно усмехнулся мужчина. — Я хочу, чтобы ты держался от него подальше. Не подходи. Не говори. Не смотри. Он — не твоего уровня. И никогда не будет. Чонгук молчал. — Ты понял меня? — Понял, — сквозь зубы сказал Чонгук. Потому что спорить было бесполезно. Потому что правда была на стороне главнокомандующего — и от этого становилось тошно. — Свободен, — бросил Юн Мин Джо, отворачиваясь. Чонгук развернулся. Вышел. Не хлопнул дверью — закрыл тихо, хотя хотелось бить. Хосок ждал его на улице. Стоял, прислонившись к стене, курил — и, увидев Чонгука, выбросил сигарету. — Ну что? — спросил он. — Что хотел? — Ничего, — ответил Чонгук. Не глядя на брата. — Не похоже. — Потом, — отрезал Чонгук. — Не сейчас. Хосок замолчал. Не стал лезть. Просто пошёл рядом. Они миновали плац, столовую, склад. Солдаты занимались своими делами. Обычный день. Чонгук смотрел на них и не видел. Перед глазами всё ещё стояло лицо Юн Мин Джо — его мерзкая улыбка, его хищный взгляд. «Я могу уничтожить тебя и твоего брата. Легко». Чонгук был весь напряжённый. «Посмотрим, кто кого». — Чонгук! — голос командира прозвучал неожиданно громко. Чонгук поднял голову. Командир стоял на поле, скрестив руки на груди. Смотрел строго, вопросительно. — Зачем тебя вызвали? Чонгук помолчал. Потом сказал, коротко, не углубляясь: — По поводу того, что я ходил в деревню без разрешения. — Но разрешение было, — командир нахмурился. — Он сказал, что вы не имели права его давать, — пожал плечами Чонгук. Командир помолчал. Потом махнул рукой. — Ладно. Разберёмся. А вы — обратился он к Хосоку и Чонгуку. — идите в оружейную. И чтобы я вас больше не видел без дела. — Есть, — разом ответили они. Едва командир исчез из поля зрения, Хосок не выдержал и всё-таки спросил. — Ну, и что он сказал на самом деле? — спросил он тихо. Чонгук остановился. Посмотрел на брата — в глаза, не отводя взгляда. — Сказал, чтобы я держался подальше от Тэхёна, — ответил он. — Потому что он — не моего уровня. Хосок изумлённо вытаращился. — И что ты будешь делать? Чонгук усмехнулся. — Понятия не имею, — сказал он. И пошёл дальше. Это был день которого не существовало. Долгий. Тяжёлый. Без конца и края. Чонгук выполнял свою работу — чистил, носил, делал что велят. Бездумно. Монотонно. Но мысли жили отдельно: Юн Мин Джо, его угрозы, Тэхён, Хосок. И снова Тэхён. Он не мог выкинуть его из головы по приказу. Они почти не пересекались с ним. Лагерь — место маленькое, но в этот день кто-то будто специально разводил их по разным углам. Один раз — уже под вечер — Чонгук свернул за угол склада и почти столкнулся с ним нос к носу. Тэхён замер. Глаза расширились. Губы приоткрылись — будто хотел что-то сказать. Чонгук опустил взгляд. Улыбнулся — скованно, едва шевельнув губами, и быстро, почти бегом, ушёл в противоположную сторону. Сердце колотилось где-то в горле. Он не обернулся. Боялся, что если обернётся — не сможет уйти. К вечеру Чонгук чувствовал себя выжатым досуха. От эмоции. От мыслей. Столовая пропахла свежим хлебом. Солдаты расселись по местам, шумели, пересмеивались. Привычный вечерний уклад. Чонгук взял поднос, получил порцию и сел на своё место. Есть не хотелось. Он смотрел в тарелку, ковырял ложкой салат, но в рот не брал. А потом Чонгук поднял голову — и увидел Тэхёна. Тот сидел за дальним столом, в окружении солдат. Его никто не трогал — он был сам по себе, но при этом выглядел... спокойным. Он ел — бодро, с аппетитом, чего за ним давно не водилось. Даже слушал, о чём говорят соседи, хотя сам в разговор не вступал. И лицо у него было какое-то... светлое. Не усталое. Не испуганное. Счастливое. Чонгук смотрел на него и не мог отвести взгляд. «Ест, — подумал он. — Слава богу, ест». Стало чуть легче. Только чуть. Потому что внутри всё равно всё болело. А потом их взгляды встретились. Тэхён поднял голову — и посмотрел прямо на него. Смотрел открыто, намеренно, не пытаясь сделать вид, что ничего не происходит. Чонгук замер. Сердце пропустило удар. Внутри всё перевернулось — тепло, больно, тоскливо. Он хотел улыбнуться. Хотел подойти. Хотел сказать что-то важное — то, что не говорил никогда. Но не мог. Он отвёл глаза. — Пойду проведаю Чимина. — сказал Хосоку. Встал. Подхватил поднос. Не оглядываясь, пошёл сдавать посуду. Хосок посмотрел на него. — Ну иди, — сказал он. — Я всё доделаю на складе. За дверью медпункта — тишина и стойкий аромат лекарств, от которого слегка кружилась голова. Чимин лежал на койке, укрытый тонким одеялом. Выглядел он лучше, чем два дня назад — не таким бледным, не таким измождённым. Но всё ещё слабым. Всё ещё больным. Юнги сидел на соседней койке, обхватив колени руками. Увидел Чонгука — насторожился, но ничего не сказал. — Как вы? — спросил Чонгук, подходя к койке Чимина. Чимин открыл глаза. Улыбнулся — слабо, но тепло. — Живы, — ответил он. Голос всё ещё хриплый, но уже не тот испуганный шёпот, что был в первый день. — Спасибо тебе. — Не за что, — Чонгук сел на табуретку, взял со столика градусник, сделал вид, что проверяет. — Ты главное ешь. И отдыхай. — Ты сам не выглядишь отдохнувшим, — заметил Чимин. Посмотрел на него внимательно. — Что-то случилось? — Всё нормально, — остановил его Чонгук. Чимин не поверил. Но не стал лезть. Только вздохнул и закрыл глаза. Юнги молчал. Смотрел на Чонгука из-под чёлки — настороженно, но уже без того откровенного страха, что был в первый день. — Вы... — начал он тихо. — Вы правда хотите нам помочь? Чонгук повернул голову. Посмотрел на мальчика. — Правда, — сказал он. — И вы теперь в безопасности. Обещаю. Юнги ничего не ответил, отвернулся к стене. Но плечи его чуть расслабились. За окном темнело. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона. Чонгук сидел на табуретке, сжимая в руках бинты, и думал. «Я не могу к нему подойти, — думал Чонгук. — Я не могу. Если я подойду — я не смогу уйти. А если останусь — нас увидят». Время шло. Чимин уснул. Юнги тоже спал — сжался в комок на своей койке, спрятав лицо в одеяло. Чонгук остался один. Он не уходил. Потому что боялся вернуться в казарму. Боялся увидеть Тэхёна. Боялся, что не сможет сделать вид, что всё нормально. Лучше сидеть здесь. В тишине. В одиночестве. И думать. Чтобы никто не видел. Но в этот момент дверь неожиданно скрипнула. Чонгук поднял голову — и замер. На пороге стоял Тэхён. Чонгук не знал, сколько времени прошло. Он потерял счёт. Просто сидел, смотрел в пол и думал обо всём сразу, уже не разбирая. Тэхён вошёл тихо — почти бесшумно. Огляделся: Чимин спит, Юнги спит. Остались только они двое. Чонгук встал с табуретки и смотрел на него, не мог вымолвить ни слова. Внутри всё перевернулось. Удивление — что он здесь. Страх — что кто-то мог заметить. Надежда — что он пришёл не просто так. И глухая, тяжёлая боль от того, что они не могут быть вместе, что кто-то стоит между ними, что Чонгук не может защитить. «Ты зачем пришёл? — хотел спросить он. — Зачем? Нас же увидят. Нам же нельзя. Почему ты не боишься?» Но не спросил. Потому что знал ответ. — Ты здесь, — сказал Чонгук. — Зачем? Тэхён подошёл ближе. Остановился в шаге. Посмотрел на него — долго, внимательно, будто проверял, жив ли. — Я переживал, — сказал он просто. — Ты не ел на ужине. Чонгук улыбнулся, но это было горько, безрадостно. — Ты уже несколько дней не спишь. Всё время в медпункте. Я вижу. Ты сам на себя не похож. Под глазами синяки. А сам бледный как смерть. — Устал, — ответил Чонгук. — Всё нормально. — Не нормально, — отрезал Тэхён. Голос стал твёрже. — Ты себя не жалеешь. А я... я не могу на это смотреть. Чонгук хотел сказать что-то резкое — оттолкнуть, чтобы ушёл. Чтобы не мучился. Чтобы не видел его таким. Но не смог. Потому что Тэхён смотрел на него так, будто видел насквозь. — Иди поспи, — сказал Тэхён. — Я посижу с ними. — Что? — Чонгук не понял. — Зачем? — Затем, что ты не железный. — Тэхён подошёл ближе. — Затем, что я переживаю за тебя. И не хочу, чтобы ты свалился от усталости. Чонгук замер. Слова застряли в горле. — Ты... — начал он. — Ты не должен... — Я не должен, — перебил Тэхён. — Но я хочу. Это мой выбор. Чонгук смотрел на него — и не узнавал. Тэхён был другим. Не тем напуганным мальчиком, который приехал в лагерь две недели назад. Он стоял прямо, смотрел твёрдо, говорил спокойно. И в его глазах — не страх, не неуверенность. Решимость. Чонгук молчал. Внутри всё сопротивлялось. Он не хотел уходить. Не хотел оставлять Тэхёна здесь, в медпункте. Не хотел спать — потому что боялся, что за эти часы что-то случится. — Иди, — повторил Тэхён. — Пожалуйста. — Не могу, — выдавил Чонгук. — Можешь. — Тэхён взял его за руку. Сжал пальцы крепко, тепло. — Я справлюсь. Я не ребёнок. И не слабый. Чонгук посмотрел на их сплетённые пальцы. Потом — в глаза Тэхёна. — Ты не боишься? — Не боюсь, — ответил Тэхён. — Я защищу нас. Чонгук вдруг осознал, перед ним стоял тот самый человек из его снов. Сильные, тёмные глаза — без страха, без сомнений. Тот, кого он встретил тогда, в первую ночь на обрыве. Чонгук всегда чувствовал эту силу в нем, и теперь перед ним стоял мужчина. Уверенный. Решительный. Готовый бороться. За себя. За них. За Чонгука. — Ты... — начал он. — Ты не должен. — Ради нас, ради тебя. Чонгук словно решившись — медленно поднёс ладонь к его щеке. Провёл пальцем по скуле, едва касаясь. — Упрямый, — сказал он со всей теплотой, которую испытывал к Тэхёну. — Это ты упрямый, — ответил Тэхён. — Иди уже. Чонгук медленно наклонился, сокращая расстояние между ними. На секунду замер — будто проверял, не передумал ли, не отшатнётся ли. Потом его губы коснулись лба Тэхёна. Осторожно. Так целуют самое дорогое — боясь повредить, боясь спугнуть. Чонгук задержался так на миг дольше, чем следовало, чувствуя, как чужая кожа теплеет под его губами. И отстранился — нехотя, будто расставаясь с чем-то важным. — Спасибо, — сказал он. — За то, что ты есть. — Иди, — повторил Тэхён. — Отдыхай. Чонгук смотрел на него. И впервые за этот долгий, тяжёлый день — почувствовал, что не один. На его лице появилась лёгкая улыбка, тёплая, ласковая, только для Тэхёна. Чонгук кивнул — и вышел в темноту. Но в груди уже не было той пустоты, что преследовала его весь день. *** Ему казалось, он только закрыл глаза — и тут же музыка разорвала тишину. Чонгук подскочил. Кровь стучала в висках, пальцы онемели, в ушах стоял звон. Он не понимал, сколько времени прошло. Час? Два? Или вся ночь? Он сел на койке, провёл рукой по лицу. Форма всё ещё была на нём — мятая, в пятнах. Ботинки не сняты. Он даже не помнил, как ложился. «Тэхён, — мысль ударила как молния. — Тэхён не спал всю ночь. Он ждал меня». Он вскочил. Поправил ремень, на ходу, не глядя. Выбежал из казармы. Утро было серым, холодным. Солнце уже поднялось, но его не было видно — небо затянули тяжёлые облака, и свет едва пробивался сквозь них. Где-то за бараками звякнуло ведро, хлопнула дверь — лагерь просыпался. Чонгук бежал к медпункту. В груди тяжело и часто стучало. От страха. Что он увидит? Спит ли Тэхён? Всё ли с ним в порядке? Он влетел в медпункт, распахнув дверь — и будто налетел на стену. В медпункте стояла та особенная тишина, какая бывает только в больничных палатах ранним утром. Свет от единственной лампы едва доставал до дальних коек, оставляя углы в полумраке. В воздухе смешались запахи спирта, перекиси и чего-то травяного. Чимин лежал неподвижно, укрывшись до подбородка, лицом к стене — казалось, он не просыпался всю ночь. На соседней койке, сжавшись в маленький тугой клубок, спал Юнги; из-под одеяла виднелась только спутанная тёмная макушка. Между ними, бесшумно ступая, ходил Сокджин. Проверял температуру, поправлял простыни, щупал пульс. Увидел Чонгука — нахмурился, приложил палец к губам. — Тихо, — прошептал он. — Спят. Не буди. Чонгук кивнул. Огляделся. Тэхёна нигде не было. — Где он? — спросил Чонгук шёпотом. Сокджин пожал плечами. — Я думал, ты знаешь. Я пришёл, а его уже не было. Чонгук замер, превратившись в столб. — Как — не было? Он не мог уйти. Он обещал... Он не договорил. Внутри всё оборвалось и провалилось в пустоту. — Я сам здесь буквально только что, — добавил Сокджин. — Тэхёна не было. Чонгук стоял, сжимая кулаки до хруста в пальцах, и не знал, что делать. Тело просило бежать, искать, спрашивать. Но он не знал, куда. Не знал, у кого. Чонгук заметил как Сокджин отвёл глаза, будто не хотел встречаться взглядом. — Ты что-то знаешь, — сказал Чонгук. — Я ничего не знаю, — слишком быстро ответил Сокджин. — Иди на построение. Плечи Чонгука тяжело опустились. Он вышел. Не побежал — пошёл. Ноги не слушались, шёл как сквозь воду. Плац гудел голосами. Солдаты выстраивались, перекидывались фразами, зевали. Чонгук занял место в задней шеренге и уставился в пустоту. Тэхёна нигде не было. Чонгук чувствовал, как внутри нарастает паника. «Где ты? Почему тебя нет?» Командир вышел на плац. Солдаты замерли. — Вольно, — сказал он. — Сегодня у нас следующие задачи... Он начал перечислять — кто в оружейную, кто на склад, кто на хозяйственные работы. Чонгук не слушал. Он смотрел на лица солдат — одно, другое, третье. Всё не те. — А теперь перекличка, — командир развернул список. — Пак Тэён? — Я! — Ли Донхёк? — Я! — Чон Чонгук? — Я! Фамилии звучали одна за другой. Чонгук ждал. Имя Ким Тэхён не прозвучало. Командир свернул список. — Всё. По местам. — Товарищ командир, — голос Чонгука прозвучал громче, чем он ожидал. — А Ким Тэхён? Его нет в списке. Командир поднял голову. Посмотрел на него недовольно. — Это вас не касается. У него другие дела. — Какие дела? — Чонгук сам не ожидал от себя такой смелости. — Его не было в казарме. Командир сощурился. — Ты кто такой, чтобы задавать мне вопросы? — голос тихий, но в нём чувствовалась сталь. — Солдат Чон Чонгук, ты забыл своё место? — Я просто хочу... — Ты просто хочешь получить наряд вне очереди, — перебил командир. — Что за странный интерес у тебя к этому Тэхёну? Чонгук сжал челюсть. Грудную клетку раздирало — злость, страх, беспомощность смешались в один ком. — Я спрашиваю последний раз, — командир смотрел в упор. — Ты понял? — Понял, — выдавил Чонгук. — По местам! — крикнул командир, разворачиваясь. Чонгук пошёл на поле. Ноги не слушались. На утренней пробежке Чонгук бежал в середине колонны. Он смотрел по сторонам, вглядывался в каждую фигуру, в каждое лицо. Никого. Он отделился от группы, подбежал к солдатам, которые стояли у турников. — Вы не видели Тэхёна? Ким Тэхёна? Те переглянулись. Один пожал плечами. — Французика? Нет. А что? — Ничего, — бросил Чонгук и побежал дальше. Он подлетел к ещё одной группе солдат. — Вы не знаете, куда отправили Ким Тэхёна? — Откуда нам знать? — ответил один. — Может, в штаб вызвали. Может, в наряд. Начальству виднее. — А вы не слышали? — добавил другой, усмехнувшись. — Говорят, его папаша приехал. Французский граф. — его сосед дёрнул за рукав, слишком рискованно о таком говорить. Чонгук остановился как вкопанный. — Что? — переспросил он. — Какой ещё папаша? — Да кто ж его знает. Слухи, — солдат отмахнулся. — Иди, спроси у кого-то другого. Чонгук не слушал. Он уже бежал дальше. «Отец приехал? — мысль обожгла изнутри. — Зачем? Чтобы забрать его?» В голове крутилось одно: Тэхёна нет. Он исчез. Может, навсегда? «Я больше никогда его не увижу, — шептало внутри. — Он уедет. Вернётся во Францию. К своей семье, к своей жизни». Пальцы Чонгука сами собой сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони — руки тряслись от напряжения. «Нет. Не может быть. Он бы не уехал не попрощавшись. Он бы...» Он не знал, что бы он сделал. Потому что не знал, что творится в голове у Тэхёна. Не знал, о чём тот думает. Не знал, что для него важнее — любовь или статус. Колонна рассыпалась. Солдаты шли завтракать, переговаривались, смеялись — обычное дело. Чонгук двинулся против потока. К медпункту. Он бежал, едва перебирая ногами, не чувствуя дыхания, не чувствуя ничего, кроме паники. Он не добежал. Потому что увидел. Чонгук выбежал на открытое пространство, пересекая плац, и вдруг замер. Вдалеке, у самого края поля, где дорога сворачивала к штабу, мелькнула знакомая фигура. Чонгук остановился. Сердце пропустило удар. Тэхён. Он стоял посреди поля один. Не бежал, не торопился. Просто стоял, смотрел куда-то вдаль. Спина прямая, плечи расправлены. Живой. Целый. Здесь. Чонгук выдохнул. Так глубоко, будто не дышал все эти минуты. Внутри немного отпустило — не до конца, но хотя бы стало возможно дышать. «Слава богу, — подумал он. — Слава богу, с ним всё хорошо». Он смотрел на Тэхёна и не мог отвести взгляд. Хотел бежать к нему. Схватить за руки. Проверить, что он настоящий, что не исчезнет, не растает, как утренний туман. Он сделал шаг вперёд. Потом другой. Ускорился. И вдруг снова замер. Потому что заметил: Тэхён не один. Рядом с ним стоял мужчина. Высокий. Подтянутый. Волосы с проседью, гладко зачёсаны назад. Одет не в форму — в дорогой тёмно-синий костюм, пальто через руку, туфли начищены до блеска. Спина прямая, плечи развёрнуты — военная выправка, даже без погон чувствуется. Чонгук узнал его. Не по лицу — по осанке, по жестам, по тому, как Тэхён стоял рядом с ним, чуть напряжённо, но не боясь. Отец. Чонгук остановился в нескольких десятках метров. Не решился подойти ближе. Ветер доносил обрывки разговора. Чонгук слышал не всё — слова тонули в утренней тишине, но отдельные фразы долетали чётко. — ...мать плачет каждый день. Ты ей даже не писал... — ...это была ошибка — отправлять тебя сюда. Я признаю... — ...вернуть тебя домой. Немедленно. Чонгук почувствовал, как в груди всё сжимается в тугой узел. «Увезёт. Во Францию». Тэхён молчал. Стоял, смотрел на отца — и молчал. Смотрел прямо, не моргая. Плечи развёрнуты, будто принимал удар. А потом сказал. Негромко. Но так, что Чонгук услышал каждое слово. — Я не вернусь. Не сейчас. Тишина. Отец смотрел, не мог понять своего сына. — Что значит — не сейчас? — голос отца стал только страшнее. — То и значит, — ответил Тэхён. — У меня здесь... дела. — Какие дела? — отец шагнул ближе. — Ты солдат? Ты хоть раз держал оружие в руках? Ты знаешь, что здесь происходит? — Ты сам меня сюда отправил! — отрезал Тэхён. — И я остаюсь. По собственной воле. Отец остановился. Смотрел на сына будто видел впервые. — Что с тобой? — спросил он тихо. Тэхён не ответил. Отец повернул голову. И вдруг заметил Чонгука. Взгляд скользнул по нему с головы до ног. Холодный, оценивающий, как у человека, который привык смотреть на людей сверху вниз. Чонгук почувствовал этот взгляд кожей. Будто его взвешивали и находили слишком лёгким. — Это твой сослуживец? — спросил отец, не отводя глаз от Чонгука. Тэхён обернулся. Увидел Чонгука — на секунду в его глазах мелькнуло что-то, испуг, растерянность. — Да, — сказал Тэхён, отворачиваясь от Чонгука. — Мой друг. Отец усмехнулся. Коротко, без тепла. — Друг, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — У тебя есть друг? Он шагнул к Чонгуку. Тот не двинулся с места. Заставил себя выдержать этот удар. — Ты тот самый? — спросил отец. — Который помогал ему? Чонгук кивнул. — Я просто делал свою работу. — Работу, — повторил отец. — А знаешь, что бывает с теми, кто делает свою работу слишком хорошо? Чонгук молчал, чувствуя, как немеют кончики пальцев. Он не моргал, боялся пропустить хоть движение. — Их убирают. — Отец шагнул ещё ближе. Голос стал тихим, почти ласковым — и от этого жутким. — Ты хороший солдат, я вижу... — Папа, — голос Тэхёна прозвучал громко. Отец поднял руку — жестом остановил. — Я ничего ему не сделаю, — сказал он. — Пока. Но если ты, — он повернулся к Чонгуку, — если ты хоть чем-то навредишь ему... я найду способ сделать так, чтобы ты пожалел. Чонгук смотрел ему в глаза. И видел — он не шутит. — Я не наврежу, — сказал Чонгук. — Никогда. Отец посмотрел на него долго. Потом кивнул, будто сделал какие-то выводы. — Ладно. — Он повернулся к Тэхёну. — Я здесь до завтра. Подумай. Хорошо подумай. Тэхён не ответил. Отец взял пальто, накинул на плечи и пошёл в сторону штаба. Не оборачиваясь. Чонгук смотрел ему вслед. Потом на Тэхёна. Тот стоял, опустив голову. Плечи напряжены. — Тэхён, — позвал Чонгук. Тот поднял голову. В глазах была только усталость. — Всё нормально, — сказал он. — Я не уеду. — Твой отец... — Мой отец, — перебил Тэхён, — не решит за меня. Чонгук смотрел на него, на утомлённого Тэхёна, но всё ещё видел сильного, уверенного человека. Того, кто готов бороться. — Я не уйду, — повторил Тэхён. — Обещаю. Чонгук кивнул. Хотел сказать что-то важное — но не нашёл слов. Просто стоял рядом и смотрел, как Тэхён постепенно успокаивается. — Ким Тэхён! — голос адъютанта прозвучал резко, заставив обоих вздрогнуть. — Вас ждут в штабе. Чонгук дёрнулся. Посмотрел в сторону штаба — там, у входа, стоял тот самый молодой лейтенант и смотрел в их сторону. Ждал. Тэхён медленно выдохнул. — Я должен идти, — сказал он. Чонгук кивнул. Не мог выдавить ни слова. Тэхён повернулся к нему. Посмотрел в глаза — долго, внимательно, будто запоминал каждую чёрточку. Потом шагнул ближе, взял Чонгука за руку — просто сжал пальцы, крепко, на секунду. Отпустил. — Всё будет хорошо, — сказал он тихо. — Я рядом, — наконец подобрал нужные слова Чонгук. Тэхён улыбнулся. Развернулся и пошёл к штабу. Не оборачиваясь. Чонгук смотрел ему вслед. На то, как Тэхён шёл к отцу — спокойно, уверенно, будто не боялся ничего. Потом ещё долго смотрел на пустое место, где только что стоял Тэхён. Развернулся и пошёл в противоположную сторону — к плацу, к занятиям, к обычной армейской жизни. За каких-то несколько дней его мир перевернулся. Ещё недавно он был просто солдатом — одним из многих. А теперь… теперь у него была цель. Человек. Ради которого хотелось просыпаться. И это пугало. И это было единственным, что имело значение.