Под серым небом.

«La vraie force n'est pas de ne jamais tomber, mais de se relever à chaque fois.» — «Настоящая сила не в том, чтобы никогда не падать, а в том, чтобы каждый раз подниматься». (Французская пословица) Только подниматься приходится всё чаще. И с каждым разом всё тяжелее. Потому что падаешь не физически, а в глазах тех, кто считает тебя ничтожеством. *** День не задался с самого утра. «Всё будет хорошо», — сказал Тэхён. «Я рядом», — ответил он. А теперь они расходились в разные стороны. И это было невыносимо. Чонгук бежал полосу препятствий, и каждый круг отдавался в висках пульсирующей болью. Земля под ногами была мокрой после ночного дождя, ботинки скользили, но он не сбавлял темпа. Тело работало на автомате — вдох, выдох, шаг, шаг. Но перед глазами всё ещё стоял отец Тэхёна. Высокий, подтянутый, в костюме, который стоит больше, чем Чонгук заработает за всю жизнь. И его голос, который врезался в память: «Их убирают». «Что он хотел этим сказать? — Чонгук сплюнул на бегу. — Что он знает? Или главнокомандующий уже успел ему что-то нашептать?» Ответов не было. Только тяжесть в груди и бесконечные круги по плацу. «Да пошли вы все. Я ничего у вас не брал и не возьму». Но внутри всё равно саднило. Потому что правда была на их стороне. У него действительно не было ни статуса, ни связей, ничего. Только — он сам. И — Тэхён. Завтрак прошёл в гнетущей тишине. Чонгук сидел за столом, сжимая ложку, и смотрел в одну точку. Каша остыла, покрылась плёнкой. Хосок что-то рассказывал, активно жестикулируя. Чонгук кивал, не слыша ни слова. — Ты вообще меня слушаешь? — Хосок тронул его за плечо. — А? Да, — Чонгук моргнул. — Всё нормально. — Не похоже, — Хосок закатил глаза. Чонгук промолчал. — Ты только... — Хосок понизил голос, — не лезь никуда. Сейчас лучше не привлекать внимания. — Я знаю, — ответил Чонгук и отвернулся к окну. А потом всё кончилось. Солдаты потянулись к выходу — на занятия, в оружейную, по своим делам. Чонгук встал, чтобы идти вместе со всеми, но не успел сделать и шага. — Солдат Чон Чонгук. Голос был негромким, но Чонгук узнал его сразу. Адъютант главнокомандующего — стоял в дверях столовой и смотрел прямо на него. — Вас вызывают в штаб. Немедленно. Чонгук замер. «Опять. Опять он. Опять угрозы. Опять я буду стоять и слушать, как меня ставят на место». — Бегом!— в его голосе послышалось нетерпение. — Так точно, — ответил Чонгук. Он поставил поднос, одёрнул гимнастёрку, поправил ремень. Движения — резкие, чёткие. Он не хотел показывать страх. Даже сейчас. Он держался, но сердце всё равно колотилось где-то в горле. Коридор был пуст — только редкие шаги где-то наверху, только тихие голоса за закрытыми дверями. Адъютант шёл впереди, не оборачиваясь. Чонгук смотрел в его спину и считал шаги. «Десять. Двадцать. Тридцать». Адъютант остановился у массивной двери в конце коридора. Постучал. Приоткрыл. — Товарищ главнокомандующий, солдат Чонгук прибыл. — Заходите, — раздалось изнутри. Голос Юн Мин Джо — спокойный, даже добродушный — заставил Чонгука напрячься. Спокойствие главнокомандующего всегда было плохим знаком. Чонгук толкнул дверь. Шагнул через порог. И замер. Кабинет был полон людей. За столом, в кресле, восседал Юн Мин Джо, рядом с ним, на стуле чуть поодаль, сидел отец Тэхёна. Тот самый. В том же тёмно-синем костюме, с прямой спиной и холодным взглядом. Капитаны стояли у стен, сложив руки за спиной — живые декорации, молчаливые свидетели. А напротив них, ближе к окну, сидел Тэхён. Чонгук увидел его не сразу. Сначала — отец. Потом — Юн Мин Джо. Потом — капитаны. И только потом — его. Тэхён сидел на стуле с прямой спиной, руки на коленях, лицо непроницаемое. Но глаза… глаза выдавали всё. В них мелькнуло удивление — быстрое, как вспышка. А потом — тревога. Страх. Их взгляды встретились. На секунду мир перестал существовать. Не было Юн Мин Джо, не было отца, не было капитанов. Был только Тэхён. Его бледное лицо. Тёмные круги под глазами — он не спал всю ночь. Из-за него, из-за Чонгука. Сжатые губы — он сдерживался, чтобы ничего не сказать. «Не переживай за меня. — подумал Чонгук». И он мягко, почти незаметно для всех, улыбнулся лишь кончиком губ. Только для Тэхёна. И от этого стало легче. — Солдат Чонгук, — голос Юн Мин Джо разорвал тишину. — Подойди ближе. Чонгук перевёл взгляд на главнокомандующего. Сделал шаг. Остановился в метре от стола. — Позволь представить тебе нашего гостя, — Юн Мин Джо кивнул в сторону отца Тэхёна. — Ким Ли Джан. Бывший главнокомандующий. Отец нашего... юного дарования. Отец смотрел на Чонгука — холодно, безразлично. В его взгляде не было ничего, с точно таким же глазами он уже встречался, ещё тогда, на обрыве. — Мы уже встречались, — сказал отец. Голос без эмоций, как приговор. — Так точно, — ответил Чонгук. Юн Мин Джо усмехнулся, довольно, победоносно. — Вот, рекомендую, — сказал он, обращаясь к отцу. — Наш лучший солдат. Дисциплинированный, ответственный. В прошлый раз отлично помогал с документами. Чонгук молчал. Не знал, что на это ответить — да и не спрашивали. — Сегодня, — продолжил Юн Мин Джо, откидываясь на спинку кресла, — у нас много работы. Ты будешь помогать. Документы, поручения, всё в таком духе. Надеюсь, справишься. — Так точно, — снова ответил Чонгук. — Садись вон там, — главнокомандующий махнул рукой в угол кабинета, где стоял небольшой стол, заваленный бумагами. Стул неудобный, с прямой спинкой. Вдали от всех. В стороне. — Будешь нужен — позовём. Чонгук кивнул. Прошёл к столу, сел. Стопка бумаг перед ним — приказы, накладные, какие-то списки. Чёрнильница, перо, песочница. Чужие бумаги, чужая работа, чужое место. Он чувствовал на себе взгляды. Отца — холодный, изучающий, как на скаковую лошадь, которую оценивают перед торгами. Юн Мин Джо — насмешливый, победоносный, будто он уже выиграл. Капитанов — равнодушные, как на предмет мебели. И Тэхёна. Чонгук не смотрел в его сторону. Боялся. Боялся, что если встретится с ним взглядом — не сможет держать лицо. Что выдаст всё: и страх, и злость, и унижение. Что Тэхён прочитает в его глазах то, что Чонгук не хотел показывать. «Не здесь, — подумал он. — Не перед ними. Я не дам им этого удовольствия». Он опустил голову и уставился в бумаги. Буквы плыли, строчки сливались. Он не видел ни слова — только пятна. Где-то рядом, за его спиной, заговорили. Юн Мин Джо — о планах, о документах, о каких-то важных делах. Отец отвечал — коротко, по делу. Капитаны вставляли редкие реплики. Чонгук не слушал. Он сжимал перо в пальцах и заставлял себя дышать ровно. — Чонгук. Голос Юн Мин Джо прозвучал как удар хлыста. Он поднял голову от бумаг. Главнокомандующий смотрел на него — и улыбался. Широко. Почти по-дружески. Но в глазах — холодное превосходство. — Принеси-ка нам чаю. И поживее. Не вопрос. Не просьба. Приказ. Чонгук встал. Не спеша. Не торопясь. Он не собирался бежать. Вышел. Прошёл по коридору, спустился на первый этаж, нашёл кухню. Налил чай в три чашки — для Юн Мин Джо, для отца, для Тэхёна. Поставил на поднос. Вернулся. Поставил чашки на стол. Не пролил ни капли. — Слишком долго, — бросил Юн Мин Джо, даже не взглянув на него. — Садись. Чонгук сел. Снова взял перо. — Чонгук, сходи в архив. Папка номер семь. За прошлый месяц. — Так точно, — сказал Чонгук. Встал. Вышел. Архив был в подвале. Холодно, темно, пахнет плесенью. Чонгук нашёл папку, вернулся. Положил на стол перед главнокомандующим. — Садись. Чонгук сел. — Чонгук, подай-ка мне те бумаги. — Чонгук, убери это. — Чонгук, принеси. — Чонгук, подожди за дверью, мы позовём. Чонгук вставал. Выходил. Возвращался. Садился. Снова вставал. «Они что, решили проверить, насколько я выносливый? — думал он, возвращаясь с очередной папкой. — Или просто развлекаются?» Он знал, что это не работа. Он знал, что это представление. Для отца Тэхёна. Для Тэхёна. Для всех этих капитанов. Чтобы показать: «Смотрите, этот парень — никто. Он бегает по первому слову. У него нет ни статуса, ни будущего. Он мальчик на побегушках». Чонгук знал это. И всё равно делал. Потому что не мог отказать. «Пусть, — думал он, возвращаясь с очередной папкой. — Пусть думают, что я сломался. Пусть думают, что мне стыдно. Мне не стыдно». Но внутри всё равно клокотало. Бешенство поднималось откуда-то из глубины, сжимало горло, требовало выхода. Хотелось ударить кулаком по столу. Хотелось закричать: «Да пошли вы все! Я не ваша прислуга! Я солдат!» Он не кричал. Не бил. Он шёл. К двери. В архив. На кухню. Обратно. А потом — снова к двери. Тэхён стоял прямо у входа в кабинет. Чонгук не знал, как долго он здесь простоял. Может, минуту. Может, всё это время, пока Чонгука гоняли туда-сюда. Тэхён смотрел на него — прямо, без страха, без колебаний. — Чонгук, — сказал он тихо, так, чтобы никто не услышал. — Я с тобой. Что бы ни случилось. Ты не один. Чонгук замер. Слова ударили под дых так, что перехватило дыхание. — Тэхён, я... — приложил руку к его щеке, нежно, со всей душой. — Со мной всё хорошо, пока ты в порядке. — улыбнулся Чонгук так мягко и тепло, как только мог. Тэхён больше ничего не сказал. Просто сжал его пальцы на своём лице — быстро, незаметно, на секунду — и отпустил. Развернулся и ушёл обратно в кабинет. Чонгук стоял в коридоре и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное. Сила. Та самая, которую пробуждает в нем Тэхён.. «Я с тобой». Чонгук выдохнул. Расправил плечи. И толкнул дверь. Он вошёл в кабинет — спина прямая, взгляд спокойный. Он сел на свой неудобный стул, взял перо. Посмотрел на Юн Мин Джо — ровно, без вызова, но и без страха. Посмотрел на отца Тэхёна — и не опустил глаза. Рядом с Тэхёном хотелось быть сильным. Ради него, хотелось подниматься несмотря ни на что. *** Обед наступил неожиданно. Чонгук не заметил, как пролетело время, он превратился в механизм без права на остановку. Бесконечные «принеси», «подай», «сходи». В голове уже было туманно, ноги гудели, спина затекла, а нервы были на пределе. Только один человек в этом кабинете придавал ему сил. Когда Юн Мин Джо поднялся из-за стола и сказал: «Пойдёмте, господа, пора подкрепиться», — Чонгук подумал, что всё закончилось. — Ты с нами, — бросил Юн Мин Джо, даже не глядя на Чонгука. — Поможешь накрыть. Чонгук в непонимании распахнул глаза. «Что?» Он сжал челюсть так, что заныли зубы. Внутри всё вскипело. Злость была уже на поверхности, ударила в голову, сжала горло. «Я что, повар? Официант? Я здесь не для того, чтобы прислуживать за столом!» Он хотел сказать это. Хотел выкрикнуть. Хотел развернуться и уйти — гордо, с прямой спиной, как солдат Но нет. Потому что ослушаться главнокомандующего — значит подставить не только себя. Хосока. Тэхёна. Всех, кто рядом. «Держись, — приказал он себе. — Держись». — Так точно, — ответил, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Хотя внутри клокотало бешенство. Столовая гудела. Солдаты сидели за длинными столами, ели, переговаривались, смеялись. Обычный день. Обычный обед. Но сегодняшний, обещал быть не таким как всегда. — Я хочу посмотреть, как живёт мой сын, — сказал Ким Ли Джан, когда они выходили из кабинета. — В общей столовой. С солдатами. Юн Мин Джо удивился, но спорить не стал. Он только усмехнулся — и кивнул. «Как скажешь, друг мой». Они вошли в здание — все при параде, при должностях, при власти. И Чонгук. Сзади. Как пустое место. — Смирно! — рявкнул кто-то из командиров. Столовая замерла. Солдаты вскочили — резко, по команде, отодвинув стулья, бросив ложки. Лица вытянулись, спины выпрямились. — Вольно, — бросил Юн Мин Джо, проходя к центральному столу. — Обедайте, обедайте. Солдаты не спешили садиться. Они смотрели на главнокомандующего, на отца Тэхёна, на самого Тэхёна — любопытство, испуг, восхищение. Шёпот пробежал по рядам — тихий, взволнованный. — Это кто? — донеслось откуда-то из глубины зала. — Говорят, отец французика. Граф какой-то. — Теперь понятно, в кого Тэхён такой важный. — А Чонгук чего с ними? — Не знаю. На побегушках, видимо. Чонгук слышал их. Каждое слово. Каждый шёпот. Кто-то усмехнулся. Кто-то толкнул соседа локтем, показывая на него глазами. «Смотрите, наш лучший солдат — в няньках». Чонгук чувствовал эти взгляды на своей спине. Сначала — недоумение. Потом — насмешку. Потом — что-то вроде жалости, от которой становилось ещё тошнее. Он был для них примером. Тем, на кого равнялись. Тем, кто никогда не сдавался. А теперь они видели его — с бумагами в руках, идущего сзади, как безропотный слуга. «Что вы на меня смотрите? — хотелось крикнуть ему. — Вы не знаете ничего. Вы не знаете, ради кого я здесь». Но он молчал. Шёл. Дышал. Держался. Юн Мин Джо сел во главе длинного стола. Отец Тэхёна — справа от него. Тэхён — слева. Капитаны — по обе стороны. Чонгук остановился в нерешительности, не зная, куда себя деть — но Юн Мин Джо сам решил этот вопрос. — Оставайся. Вдруг понадобишься. Чонгук замер. Места за столом для него не было — только свободный стул в самом конце, в стороне от всех. Он сел. Он сидел — голодный, уставший, униженный — и смотрел в одну точку. Руки дрожали — то ли от усталости, то ли от злости, которая никак не могла утихнуть. Отец Тэхёна оглядел столовую — медленно, внимательно. Солдаты под его взглядом опускали глаза, кто-то отворачивался. Он не смотрел на них с презрением — скорее, с любопытством. Как учёный, который изучает неизвестный вид. — Неплохо у вас тут, — сказал он Юн Мин Джо. — Дисциплина. Порядок. — Стараемся, — усмехнулся тот. — Хотя, конечно, не Париж. Не сравнить с вашими... дворцами. — Да, — отец усмехнулся в ответ. — Не сравнить. Он повернул голову, посмотрел на Тэхёна. — Ну, сын, как тебе здесь? Не жалеешь, что остался? Тэхён поднял голову. Посмотрел на отца — безразлично, закатывая глаза. — Жалеть? — переспросил он. — Это ты меня сюда отправил, забыл? Ты хотел, чтобы я стал генералом. Вот я и тут. Из-за твоей прихоти. Отец хотел что-то сказать, но промолчал. Только вздохнул и отвернулся к тарелке. Чонгук смотрел на них и чувствовал, как внутри сжимается пружина. Обед тянулся бесконечно. Юн Мин Джо сказал что-то про Чонгука — вроде бы невзначай, между делом. — Да, этот солдат у нас — золото. Настоящая рабочая лошадка. Отец усмехнулся. Капитаны закивали, засмеялись. Чонгук сжал челюсть. А потом он перевёл взгляд на Тэхёна. Тот смотрел на отца. Смотрел на Юн Мин Джо. Смотрел на капитанов. А потом на Чонгука. На его сжатые кулаки. На его лицо — уставшее, голодное, опустошённое. И Тэхён взбесился. Чонгук увидел это в его глазах. Там, где ещё секунду назад была усталость, вспыхнула ярость, гнев. Тэхён перевёл взгляд на отца и Юн Мин Джо. И сказал. И его голос прозвучал, как гром среди ясного неба. — Отец. Все замолчали. Тэхён отложил ложку. Посмотрел на отца — прямо, не отводя глаз. — Говори, сын. — Я будущий главнокомандующий, ты вроде меня к этому готовил, — сказал он. — И у меня есть право отдавать приказы. Столовая затихла так резко, будто кто-то нажал на паузу. Солдаты за соседними столами замерли с ложками у ртов. Капитаны переглянулись с тревогой. Юн Мин Джо поджал губы, нахмурился. — И что за приказ ты хочешь отдать? — спросил отец. В его голосе — не насмешка, скорее любопытство. Он ждал. Он хотел увидеть, на что способен его сын. Тэхён повернул голову. Посмотрел на Чонгука. «Что ты делаешь? — подумал он. — Зачем ты смотришь на меня? Не надо. Не вздумай. Я справлюсь сам». — Солдат Чонгук, — сказал Тэхён. Громко. Чётко. Так, чтобы слышали все. Чонгук напрягся всем телом. Сердце отдавало эхом даже в ногах. — Вы свободны. Можете идти. Вы сегодня работали больше всех. Он смотрел на Тэхёна и не верил своим ушам. Тэхён смотрел на него — без улыбки, без намёка. Внутри что-то оборвалось — а потом разлилось тепло. Горячее, огромное, заполняющее всю грудную клетку. — Это приказ, — добавил Тэхён. — Идите. Чонгук медленно поднялся. Ноги дрожали. Руки дрожали. Посмотрел на Юн Мин Джо. Тот сжал челюсть — его лицо потемнело. Он всё ещё чувствовал превосходство Ким Ли Джан, как бывшего главнокомандующего, он не мог устроить скандал. Не мог показать, что теряет контроль. Но Чонгук понимал, Юн Мин Джо не привык проигрывать. Потом он перевёл взгляд на отца Тэхёна. Тот смотрел на сына. В его глазах — удивление, гордость. Чонгук кивнул Тэхёну. Развернулся и пошёл к выходу. Он чувствовал на себе взгляды. Сотни взглядов. Но ни один не мог его сломать. Потому что внутри, в самой глубине, жило тепло. То самое, которое зажёг Тэхён. И которое никто не сможет потушить. Он вышел из столовой. Вдохнул холодный, влажный воздух — полной грудью, так, что закружилась голова. В небе всё ещё висели тяжёлые серые облака, но ему казалось, что солнце светит ярче, чем когда-либо. Впервые так свободно. *** Чонгук вышел из столовой и, даже не думая, свернул к медпункту. Он не заходил с самого утра, а Чимин с братом были на его попечении — нужно было проверить, как они. Да и идти больше было некуда. В казарму — рано, там сейчас никого. На плац — сил не было делать вид, что всё нормально. Оставался только медпункт. Тишина. И Чимин, который не станет задавать лишних вопросов. В медпункте было тихо и спокойно. Дневной свет пробивался сквозь занавески, оставляя на полу жёлтые квадраты — мягкие, чуть размытые по краям. Воздух пах травами, чистым бельём и чем-то сладковатым — может, каплями для горла, может, просто покоем. В такой тишине хотелось закрыть глаза и ни о чём не думать. Чимин поднял голову от книги — Чонгук не знал, откуда тот её взял — и поправил одеяло на коленях. Бледность ещё не ушла, но глаза уже не были теми — мутными, испуганными. Рядом, свернувшись калачиком, спал Юнги, уткнувшись носом в подушку. — А я уж думал, ты забыл про нас, — сказал он. — Не заходил с утра. — Не забыл, — Чонгук подошёл к койке, сел на табуретку — тяжело, словно ноги сами подкосились. — Дел было по горло. — Вижу, — Чимин внимательно посмотрел на него. — Выглядишь... никак. — Спасибо, — усмехнулся Чонгук. — Ты тоже. — Я серьёзно, — Чимин прищурился. — Что случилось? Ты злой. Или уставший. Или и то, и другое. Чонгук хотел сказать «всё нормально», как говорил всегда. Но перед Чимином не получалось. Чимин видел насквозь. — Меня сегодня вызвали в штаб, — начал он. — Думал, будут ругать. А оказалось — работать. Документы, поручения, «принеси-подай». И так — до обеда. Чимин слушал, не перебивая. — А на обеде... — Чонгук запустил руки в волосы. — Они пошли в столовую. Все. Он... Юн Мин Джо сказал: «Ты с нами. Поможешь накрыть». И я пошёл. Потому что не мог отказать. Он замолчал. Чимин ждал. — Сидел в конце стола. Без еды. Не на своём месте. Как прислуга. А они смотрели — главнокомандующий, отец Тэхёна, капитаны. А все остальные смотрели и перешёптывались. — И Тэхён? — тихо спросил Чимин. — Тэхён что делал? Чонгук поднял голову. В глазах что-то мелькнуло. — Тэхён... он меня отдал приказ, — сказал Чонгук. Голос дрогнул. — При всех. При отце, при Юн Мин Джо, при капитанах — сказал: «Он свободен. Он сегодня работал больше всех. Иди». Чонгук произнёс это так, словно внутри у него что-то порхало. Да, он был вымотан до предела. Да, его только что унижали на глазах у десятков людей. Но в голосе звучала лёгкость — почти детская, почти невесомая. Будто после столовой он вышел не разбитым, а наоборот — наполненным чем-то тёплым и живым. Чимин выдохнул. Медленно. С облегчением. — А ты? — спросил он. — Ты ушёл? — Ушёл, — кивнул Чонгук. — Не сразу. Сначала смотрел на него, не верил. А потом встал и ушёл. И вот пришёл к вам. Он помолчал. Потом добавил — тихо, почти шёпотом: — Больше некуда было идти. Чимин не стал его жалеть. Не стал говорить «бедный ты, бедный». Он просто аккуратно положил руку на его плечо. И похлопал. — Тэхён поступил правильно, — сказал он. — А ты как? — Держусь, — ответил Чонгук. И опустил голову. — А вы как? Не скучаете? — Я скучаю, — Чимин откинулся на подушку. — Юнги спит целыми днями, Сокджин приходит только проверить. Поговорить не с кем. — Ну, — Чонгук поправил съехавшее одеяло на койке — автоматически, как привык, — со мной поговорить всегда успеешь. Они помолчали. — Я вчера с Тэхёном говорил, — вдруг сказал Чимин, и в его голосе появилась та самая загадочная нотка, от которой Чонгук сразу напрягся. — Ночью. Когда ты ушёл, а мы остались вдвоём. Чонгук поднял голову. Усталость словно сдуло. — О чём? Чимин усмехнулся — хитро, по-лисьи. — О тебе. О ком же ещё. Он не торопился. Ему нравилось смотреть, как Чонгук преображается на глазах. Как его лицо, ещё минуту назад уставшее и замкнутое, вдруг становится живым. Глаза распахиваются, губы приоткрываются, даже дыхание меняется — становится чаще, нетерпеливее. — Ну давай, — Чонгук подался вперёд. — Не томи. — Может, не скажу, — Чимин притворно задумался. — Тебе полезно будет потерпеть. — Чимин. Одно слово. Чонгук не повысил голос. Не сказал «пожалуйста». Он просто произнёс имя — так, что Чимин понял: шутки кончились. В этом имени было всё — и просьба, и требование, и надежда, и страх. Всё, что Чонгук не умел говорить словами. Чимин сдался. — Ладно, ладно, — он поднял ладони в примирительном жесте. — Сначала он просто сидел. Молчал. Думал, что я сплю. А потом он заговорил. Чимин замолчал на секунду, будто вспоминал каждое слово. А Чонгук даже дышать старался тише. — Сказал, что не понимает, как здесь оказался. Что его отправили против воли, что он ненавидел этот лагерь в первые дни. А потом появился ты. И всё перевернулось. Чонгук слушал, не перебивая. Сердце колотилось как бешеное. Каждое слово Чимина ложилось на кожу горячими углями — жгло и согревало одновременно. — Он много чего рассказал, — продолжал Чимин. — Про свою жизнь во Франции. Про то, кем он был там. Про то, как он привык, что любовь — это страх. Что если ты кого-то боишься — ты не уйдёшь. Не предашь. — Идиот, — выдохнул Чонгук. — Какой же он... — Он закусил нижнюю губу, до боли, почти до крови. Потому что иначе — иначе эмоции бы просочились наружу, а он не имел права. Не сейчас. — Может быть, — Чимин улыбнулся. — Но он так привык. И ему страшно. — Чего? Чимин посмотрел на Чонгука будто проверял, выдержит ли. — Что однажды ты поймёшь, что он не твоего уровня. Что у него есть всё, только по праву его рождения, а у тебя — ничего. И ты уйдёшь. И он останется один. Опять. Чонгук сжал челюсть. Желудок скрутило от этой мысли — так, будто его ударили под дых. «Дурак, — думал он. — Глупый, напуганный дурак. Разве я похож на того, кто смотрит на уровень?» Чимин вздохнул, устало потёр переносицу. — А потом я спросил его: «Если бы ты мог вернуться во Францию прямо сейчас, ты бы уехал?» Сердце пропустило удар. — Он задумался. И сказал: «Раньше я сказал бы "да", не думая. Сейчас... сейчас я не знаю. Во Франции меня ждут родители, привычная жизнь, слуги, которые делают всё за меня, и ни одного человека, который бы посмотрел на меня так, как смотрит он. Здесь — грязь, война, унижения. Но здесь есть Чонгук. И я... я, кажется, готов терпеть всё это, лишь бы остаться рядом». Чимин замолчал. Напряжённо. Ожидая реакции. В комнате стало очень тихо. Даже Юнги во сне перестал сопеть. Всё тело вдруг налилось тяжестью. Руки, которые он держал на коленях, задрожали — мелкой, противной дрожью, которую невозможно было контролировать. Чонгук опустил взгляд. Глаза защипало. Он зажмурился — сильно, до искр — и почувствовал, как горячая волна прошла от макушки до пяток. Чонгук шумно выдохнул. Провёл рукой по лицу — резко, будто стирал всё лишнее. Глаза были красными, но сухими. Все эмоции, которые он сдерживал целый день — злость, унижение, страх, надежду — вдруг прорвались наружу. И остановить их было невозможно. — Он любит тебя, Чонгук, — сказал Чимин тихо. — По-настоящему. Не так, как привык во Франции. Не так, как его любили там — за красивую картинку. А просто — за то, что ты есть. Чонгук молчал. В горле стоял ком — твёрдый, колючий, невыносимый. — Он действительно сильный, он готов бороться. Чонгук смотрел на свои руки — грязные, в мозолях, с ободранными костяшками. Руки солдата. Человека без будущего. Руки, которые умели только держать оружие, но не держать другого человека. — Я не уйду, — сказал он наконец. Голос дрожал, но он не пытался это скрыть. — Я не смотрю на уровни. Мне плевать на его имя. Я не хочу ничего, кроме того, чтобы он был моим. И пусть он боится. Пусть ревнует. Пусть грубит. Я никуда не уйду. Чимин слушал — и на его лице медленно расцветала улыбка. Сначала робкая, уголками губ. Потом шире — так, что глаза превратились в щёлочки. А потом он не выдержал. Несмотря на слабость, на боль в ещё не заживших рёбрах, он подарился вперёд, схватил Чонгука за плечо и сжал — сильно, почти до синяков. — Ну наконец-то! — выдохнул он, и голос его звенел от радости. — Чонгук, ты хоть понимаешь, как я ждал, когда ты это скажешь? Не просто «защищу», не просто «помогу», а вот это — «никуда не уйду»? Он рассмеялся — тихо, чтобы не разбудить Юнги, но так искренне, что в глазах защипало. — Дурак ты, Чонгук. Самый счастливый дурак в этом чёртовом лагере. Он чуть не подпрыгнул на кровати, но вовремя вспомнил про больной бок и замер, продолжая улыбаться во весь рот. В его глазах стояли слёзы — не грусти, а чистой, светлой радости за друга. Чонгук невольно улыбнулся в ответ. — Скажи ему это, — сказал он, едва отдышавшись. — Сам. Не мне. Ему. Чонгук не ответил сразу. Замер на табуретке, глядя в пол. Пальцы теребили край гимнастёрки — нервно, машинально. Внутри всё клокотало: страх, решимость, неуверенность, надежда. Он хотел встать — и не мог. Слишком много всего навалилось за один день. Чимин заметил. — Ты чего? — спросил он тихо. — Боишься? Чонгук поднял голову. В глазах — растерянность. Такую он позволял себе показывать только перед особенными. — А если... — начал он и замолчал. Сжал челюсть. — А если он не захочет слушать? Если я приду, а он...? — Он захочет, — ответил Чимин спокойно, без тени сомнения. — Поверь мне. Он только этого и ждёт. Чонгук выдохнул. Шумно. Глубоко. Провёл рукой по волосам — и вдруг усмехнулся. Сам над собой. — Скажу, — сказал он наконец. Решительно. — Обязательно. Прямо сейчас. Он встал. Поправил воротник — хотя тот и так сидел ровно. Чимин смотрел на него с мягкой улыбкой. — Иди уже, — сказал он. — А то так и будешь тут топтаться до утра. Чонгук кивнул. Направился к выходу — но у двери задержался. Обернулся. — Спасибо тебе, — сказал он. — За всё. Чимин только улыбнулся в ответ и откинулся на подушку. Лицо его было счастливым. Чонгук вышел в коридор. Вдохнул — и шаг его был легче, чем час назад. Намного легче.