Под серым небом.

«Le vide n'a pas de fond, mais il a un goût.» — «У пустоты нет дна, но есть вкус.» Иногда пустота приходит не как отсутствие, а как присутствие. Она заполняет всё — дыхание, взгляд, каждую секунду между вдохом и выдохом. И тогда остаётся только ждать. Пока она не станет привычной. Или пока кто-то не вернётся, чтобы разбить её. *** В штабе было душно. От голосов, которые обволакивали пространство плотным, липким слоем, от тяжести чужих взглядов, которые давили на плечи сильнее, чем когда-либо. Тэхён сидел у окна. Он сам выбрал это место. Подальше от стола, поближе к стеклу. К свету. К той тонкой грани, за которой начиналась настоящая жизнь. Отец что-то говорил. Юн Мин Джо отвечал. Капитаны вставляли редкие реплики, как стежки на старой ткани — едва заметные, но держащие всё вместе. Тэхён слышал их голоса, но не вслушивался. Слова проходили мимо, как вода сквозь пальцы, не оставляя следа. Он смотрел в окно. За стеклом был мир. Настоящий. Грубый, потный, живой. Солдаты бегали по плацу, перекрикивались, таскали ящики. Кто-то курил, прислонившись к стене, стряхивая пепел на землю. Кто-то чистил оружие, сидя на корточках у склада. Кто-то смеялся — громко, гортанно, так, что эхо разносилось по всему лагерю. Там, за стеклом, была жизнь. А здесь — только тени. Тэхён смотрел и ждал. Сам не зная чего. Сначала — просто пятно. Тёмное, быстрое, среди серых гимнастёрок. Потом — фигура. Знакомая до боли, до дрожи в коленях. Чонгук бежал через плац — не к столовой, не к казарме, не к складу. К штабу. Прямо к нему. Тэхён не понял сразу, что происходит. Просто — смотрел. Как Чонгук перепрыгивает через лужи, оставшиеся после дождя. Как его ботинки шлёпают по мокрой земле. Как его лицо — Тэхён видел его даже с расстояния — решительное, сосредоточенное, будто он бежит на войну. Или от неё. Тэхён замер. Сердце ёкнуло — коротко, болезненно, а потом забилось с такой силой, что, казалось, вот-вот вырвется из грудной клетки и разобьётся об оконное стекло. «Он идёт ко мне, — пронеслось в голове. — Он идёт сюда. Зачем? Что случилось? Почему он так смотрит?» Чонгук приближался. С каждой секундой становясь всё больше, всё отчётливее. Тэхён видел его сжатые кулаки. Слышал — он мог поклясться — его прерывистое дыхание, хотя окно было закрыто и расстояние было слишком большим. Он хотел встать. Хотел выбежать навстречу. Хотел вылететь из этого душного, прокуренного кабинета, как пуля из ствола, и врезаться в него, и спросить: «Что? Что случилось? Ты в порядке? Почему ты так смотришь?» Но он не мог. Потому что отец смотрел на него. — Тэхён, ты меня слышишь? — голос отца прозвучал, как удар. Тэхён вздрогнул. Отвернулся от окна. Заставил себя посмотреть на отца. — Да, — сказал он. — Весь вал внимании. Он не слушал. Не мог. Он сидел и смотрел в одну точку — на стопку бумаг перед собой, на чернильницу, на перо, которое лежало наготове. Но краем глаза — краем глаза он продолжал следить. Чонгук добежал до штаба. Остановился у входа. Посмотрел наверх — на окна, за которыми сидел Тэхён. Тэхён видел его лицо. Слишком далеко, чтобы разглядеть детали. Но достаточно близко, чтобы понять: Чонгук ищет его. Прямо сейчас. Среди этих окон. Среди всех этих людей. Но Чонгук не мог его увидеть. Стекло было мутным, отражения скользили по нему, превращая мир снаружи в размытое пятно. Он стоял там, внизу — маленький, одинокий, решительный. Смотрел на штаб. Ждал. А Тэхён сидел здесь. Прирос к стулу. Запертый в четырёх стенах, среди чужих голосов. И ничего не мог сделать. Ничего. Он не заметил, как отец перестал говорить. Не заметил, как Юн Мин Джо замолчал на полуслове. Не заметил, как повисла тишина — неловкая, тягучая, как патока. А потом он услышал, как скрипнул стул. Тэхён поднял голову. Отец стоял — медленно, тяжело, будто ему было больно подниматься. И смотрел на него. Не строго. Не зло. А так, как смотрят на что-то знакомое, но вдруг ставшее чужим. — Ты всё время смотришь в окно, — сказал отец. Не вопрос. Утверждение. Тэхён молчал. Отец подошёл к нему. Остановился за спиной, посмотрел туда же, куда смотрел Тэхён. Вниз, к входу в штаб, где замерла одинокая фигура в серой гимнастёрке. — Это он? — спросил отец. Тэхён не ответил. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Отец смотрел вниз. Долго. Так долго, что Тэхён начал считать удары собственного сердца. Каждый отдавался в висках. — Он отвлекает тебя от работы, — сказал отец. Тон был жёстким, ровным. Без эмоций. — Я выйду, — сказал Тэхён, вставая. — Я отправлю его обратно. Скажу, чтобы... — Нет. Отец поднял руку — жестом остановил его. — Я сам. Тэхён замер. — Отец, я... — Сиди здесь, — отрезал Ким Ли Джан. Голос не терпел возражений. — Я разберусь. Он развернулся и вышел из кабинета. Тяжело. С прямой спиной, с которой не стёрлась военная выправка даже спустя годы. Дверь закрылась за ним с глухим стуком. Тэхён остался сидеть. Внутри всё клокотало — страх, надежда, отчаяние, растерянность. Что скажет отец? Что сделает? Унизит Чонгука? Запретит ему приближаться? Или что-то ещё, хуже? Юн Мин Джо смотрел на него с лёгкой, едва заметной улыбкой. В его глазах танцевали искорки удовлетворения. Капитаны переглядывались, но молчали. Тэхён посмотрел в окно. Их там не было. Прошла минута. Две. Три. Время текло медленно, как расплавленный свинец. А потом дверь открылась. Вошел отец. Не такой, каким он вышел — жёсткий, непроницаемый, холодный. Другой. Он был задумчивым. В глазах не было гнева. Не было раздражения. Только что-то новое. Он закрыл дверь. Прошёл к своему месту. Сел. Не спеша, будто обдумывая каждое движение. Тэхён молчал. Не решался спросить. Внутри всё дрожало — от страха, от надежды, от чего-то огромного, что не помещалось в груди. Отец откинулся на спинку стула, посмотрел в потолок. Помолчал долго, тяжело, будто собирался с мыслями. — Он изменил моё мнение о нём, — сказал он наконец. — Только что. Одним разговором. Он повернул голову, посмотрел на сына. Тэхён не знал, что сказать. Слова застряли в горле комом. Он только смотрел на отца — на человека, который всю жизнь пытался управлять его судьбой, и впервые увидел проблеск. — Ты счастлив? — спросил отец. Тэхён поднял голову. В глазах отца не было строгости. Только вопрос. Честный, без подвоха. — Да, — ответил Тэхён. — Я счастлив с ним. Отец кивнул. Медленно. И больше ничего не сказал. Ещё несколько часов они сидели в кабинете — Юн Мин Джо, капитаны, Ким Ли Джан. Говорили о чём ты бессмысленном, о том, что Тэхёну не чуждо. Он сидел, смотрел на бумаги, кивал, когда нужно, но не видел ни строчки. Внутри всё гудело. Как натянутая струна, которую вот-вот отпустят — и она либо зазвучит чисто, либо порвётся. Он думал о Чонгуке. О том, что отец видел его, говорил с ним. «Что ты сказал ему? — думал Тэхён, глядя на бумаги, которые держал в руках. — Что ты такого сказал, что отец посмотрел на меня и спросил, счастлив ли я?» Ответа не было. Только нетерпение, которое росло с каждой минутой, заполняя грудную клетку, мешая дышать. К вечеру его наконец отпустили. Спина горела огнём. Ноги подкашивались. Он спустился по лестнице, вышел на крыльцо — и вдохнул. Холодный, влажный воздух ударил в лёгкие, отрезвляя, возвращая реальность. Солнце садилось. Небо было серым, тяжёлым, но где-то на западе пробивался розовый луч — последний, прощальный. Лагерь готовился к ночи. Тэхён пошёл к казарме. Он шёл и не знал, чего ожидать. Увидит ли Чонгука сейчас? О чём они будут разговаривать? Что он ему скажет? Он шёл и чувствовал, как внутри разрастается тревога. Острая, давящая. А потом он увидел его. Чонгук сидел на крыльце казармы. Не на ступеньках — прямо на деревянном настиле, прислонившись спиной к стене. Ноги вытянуты вперёд, руки лежат на коленях. Он смотрел на закат — и ждал. Тэхён остановился. Сердце пропустило удар. Чонгук повернул голову. Не улыбнулся. Не встал. Просто посмотрел — так, будто видел впервые. Или будто боялся, что если отведёт взгляд — тот исчезнет. — Ты здесь, — сказал Тэхён. Голос дрогнул. Слишком тихо. Слишком неуверенно. — Я здесь, — ответил Чонгук. — Я всегда здесь. Тэхён подошёл. Сел рядом — близко, но не касаясь. Тоже на деревянный настил, тоже спиной к стене. Посмотрел на закат. И замолчал. Они сидели так — двое, под серым небом, в тишине, которая была громче любых слов. — Твой отец говорил со мной, — сказал Чонгук. Тэхён повернул голову. Посмотрел на него. — Я знаю, — ответил он. Чонгук кивнул. Покрутил в пальцах невидимую нитку — нервно, как всегда, когда собирался сказать что-то важное. — Сначала он был злым, — сказал Чонгук. — Думал, что я отвлекаю тебя от дела. Что я — пустое место, которое пытается примазаться к чужому имени. — Он усмехнулся, горько, безрадостно. — Сказал: «Мой сын из хорошей семьи. Я дал ему всё не ради такого как ты...» Тэхён сжал кулаки. Внутри всё перевернулось — от злости, от обиды, от желания защитить. Защитить Чонгука от собственного отца. — Я не хочу знать, что он тебе сказал, — выдохнул Тэхён. — Он не имел права... — Погоди, — Чонгук перебил его. — Дай закончить. Тэхён замолчал. — Я сказал ему, — продолжил Чонгук, — что не хочу от тебя ничего. Ни власти, ни статуса. Что я хочу только одного — быть рядом. И что я скорее умру, чем сделаю тебе больно. Чонгук замолчал. Посмотрел на свои руки. Руки человека, у которого ничего нет. — А потом он спросил, — голос Чонгука стал тише, почти шёпотом, — что я могу тебе дать. У меня нет имени. Нет денег. Нет будущего. Я не могу дать тебе ничего из того, к чему ты привык. Ни шелка, ни золота, ни дворцов. Я могу дать тебе только себя. Тэхён не дышал. В груди что-то сжалось — больно, невыносимо. — И я сказал ему: «Я отдам ему себя целеком». Чонгук повернул голову. Посмотрел на Тэхёна — прямо, открыто, без тени сомнения. — Он ничего не ответил. Просто смотрел на меня. А потом ушёл. Тэхён молчал. В горле стоял ком — твёрдый, колючий, невыносимый. Он хотел сказать что-то важное, но слова не шли. — Я боюсь, что я тебя не достоин. У тебя имя, семья, будущее. А я — солдат. Нищий солдат, у которого ничего нет, кроме долгов и обещаний. Зачем я тебе? — Ты идиот, — сказал Тэхён наконец. Чонгук усмехнулся. — Слышал уже. — Нет, — Тэхён покачал головой. — Ты не понимаешь. Ты — идиот. Потому что ты не видишь того, что вижу я. Ты думаешь, что у тебя ничего нет. А у тебя есть всё. Ты — лучшее, что у меня есть. Ты даёшь мне то, чего мне не давал никто. Он замолчал. Сглотнул. Продолжил — тихо, почти шёпотом: — Ты смотришь на меня так, будто я человек. Не имя. Не игрушка. Я. Просто я. И это… — голос сорвался. — Это ценнее любых дворцов. Глаза напротив сияли и Тэхён хотел утонуть в них. — Не смей говорить, что ты меня не достоин. Ты единственный, кто посмотрел на меня и увидел не мою фамилию. Никто этого не делал. Никогда. Он придвинулся ближе — почти вплотную. Так, что слышал дыхание Чонгука, чувствовал запах табака. — Ты мне нужен, — сказал Тэхён. Без игры. Без защиты. — Не для того, чтобы что-то доказать. Не для того, чтобы не быть одному. А потому что без тебя я не дышу. Понял? Чонгук смотрел на него. Потом медленно поднял руку и провёл костяшками пальцев по щеке Тэхёна — легко, почти невесомо, будто боялся разбить. — Кажется, я искал тебя всю жизнь. Потому что до встречи с тобой я будто не жил, — сказал он. Но голос был тёплым. Таким тёплым, что у Тэхёна перехватило дыхание. Чонгук молчал. Смотрел на него — и в его глазах теплело что-то огромное, тёплое, живое. — Ты тоже идиот, — сказал он тихо. — Потому что не видишь, что я без тебя — уже не могу. Тэхён не ответил. Просто протянул руку и взял его ладонь в свою. Сжал. Крепко. Так, чтобы Чонгук понял: он никуда не уйдёт. Они сидели на крыльце, под серым небом, держась за руки. И тишина вокруг уже не была пустой. Она была их. Солнце уже ушло за горизонт, на лагерь опустилась ночь. Где-то за спиной хлопнула дверь. Чей-то голос окликнул Чонгука — резко, по-военному. Чонгук вздрогнул. Отпустил руку Тэхёна. — Пора, — сказал он. — Завтра рано вставать. Тэхён кивнул. Не стал спрашивать, что случилось. Не стал задерживать. Он знал — завтра будет новый день. И Чонгук будет рядом. Хотя бы ещё один день. Они разошлись. Чонгук — в казарму. Тэхён — следом, но чуть позже. Чтобы никто не видел. *** Тэхён проснулся от голосов. Они доносились откуда-то издалека — гулкие, неразборчивые, смешанные с топотом ботинок по деревянному полу. Кто-то громко зевал, кто-то спорил о вчерашнем ужине, кто-то гремел котелками. Тэхён открыл глаза. Голова гудела от недосыпа, тело было тяжёлым. Он сел на койке, потирая лицо, и огляделся. Солдаты уже вставали, одевались, заправляли койки. А потом он посмотрел на койку напротив. И замер. Она была пустой. Не просто пустой — голой. Матрас исчез, одеяло исчезло, подушка исчезла. Остался только деревянный каркас с торчащими пружинами — ржавыми, тёмными, как переломанные рёбра. Они зияли пустотой, похожей на открытую рану. Никто будто не спал на такой койке. Тэхён смотрел на голые пружины и не мог дышать. Внутри что-то оборвалось — тонкая нить, которая держала его в этом лагере. Она лопнула. Рассыпалась. Исчезла. Оставив только пустоту. «Где он? — подумал он. — Почему его нет? Он не мог уйти без меня. Не мог не сказать». Рядом с тумбочкой лежали спички. Те самые, дешёвые, с потёртой этикеткой. Те, которыми Чонгук всегда зажигал сигареты. Тэхён смотрел на них и не мог понять — Чонгук всегда их носил с собой. Но сегодня они тут. Оставленные будто нарочно. Как будто Чонгук хотел сказать: «Я не вернусь, но ты не забывай». Тэхён вскочил. Не помнил, как оделся, как зашнуровал ботинки. Кто-то из солдат окликнул его — он не ответил. Кто-то спросил, всё ли в порядке — он не слышал. Он выбежал из казармы. Утро было холодным и сырым. Туман ещё не рассеялся, повиснув над плацем серой, влажной пеленой. Солдаты уже выстраивались на построение, переговаривались, зевали. Кто-то смеялся. Тэхён бежал к штабу. Ноги скользили по мокрой траве, дыхание сбивалось, сердце билось об рёбра. Он влетел в коридор штаба, не останавливаясь у адъютанта. Толкнул дверь кабинета. За столом уже сидел Юн Мин Джо. Рядом с ним — отец. Они о чём-то говорили — тихо, напряжённо. Голоса звучали резко, слова сталкивались друг с другом, как камни. Они оба повернули головы, когда дверь распахнулась. Юн Мин Джо — с лёгкой, едва заметной улыбкой. Словно он знал, что Тэхён придёт. Словно ждал этого. Отец — с недоумением. Он не понимал, что происходит. Его лицо было нахмурено, брови сдвинуты — он явно был не в курсе того, что только что произошло. — Что случилось с Чонгуком? — спросил Тэхён. Голос дрожал, но он старался говорить твёрдо. — Где он? Юн Мин Джо откинулся на спинку кресла. Сложил руки на животе. Улыбнулся — той самой масляной улыбкой, от которой хотелось вымыться. — Солдат Чонгук отправлен в другой лагерь, — сказал он. — Охрана важных боеприпасов. Срочное задание. Лучшему солдату доверяют самое важное. Отец резко повернулся к нему. — Что? — переспросил он. — Какое задание? Ты не говорил мне об этом. Юн Мин Джо пожал плечами — спокойно, небрежно, будто речь шла о ненужных вещах. — Это было срочное решение. Я не мог ждать. — Ты не имел права, — голос отца стал жёстче. — Ты должен был согласовать это со всем собранием. — А зачем? — Юн Мин Джо поднял бровь. — Я главнокомандующий. И только мне решать, куда отправлять солдат. Ты здесь — гость. Не забывай об этом. Отец сжал челюсть. В его глазах закипала злость — та самая, которую Тэхён видел в детстве, когда отец защищал его от чужих обид. — Верни его обратно, я всё ещё старше тебя по званию. — сказал отец. Голос был низким, почти угрожающим. — Немедленно. — Не могу, — ответил Юн Мин Джо. — Приказ уже отправлен. Он уже в пути. Всё решено. Назад дороги нет. — Ты играешь с моим сыном, — сказал отец. — Ты знаешь, что он для него значит. И ты делаешь это нарочно. — Я делаю только то, что правильно для лагеря, — парировал главнокомандующий. — Твой сын должен сосредоточиться на своей карьере. Он будущий главнокомандующий. Ему не нужны отвлекающие факторы. Отец сделал шаг вперёд. Тэхён никогда не видел его таким — разъярённым, но сдержанным. Как сжатая пружина, которая вот-вот разорвётся. — Ты пожалеешь об этом, — сказал отец. — Я обещаю. — Я сомневаюсь, — усмехнулся Юн Мин Джо. — А теперь, господа, у меня много дел. Если вы не возражаете... Он отвернулся к бумагам. Демонстративно. Давая понять, что разговор окончен. Отец смотрел на него долго. Потом развернулся и вышел из кабинета, жестом приглашая Тэхёна следовать за ним. Тэхён пошёл за отцом, не оглядываясь. Он чувствовал на спине взгляд Юн Мин Джо — победоносный, насмешливый. И слышал его тихий смех. Они вышли на крыльцо. Отец остановился, провёл рукой по лицу. Он был не зол — он был уставшим. Это было видно по его опущенным плечам, по морщинам вокруг глаз, по тому, как он сжал пальцы в кулак и разжал их. — Я не знал, — сказал он. — Он сделал это за моей спиной. Тэхён молчал. Внутри всё дрожало — от злости, от страха, от пустоты, которая разрасталась с каждой секундой. — Чонгук уехал, — сказал Тэхён. — Меня не предупредили. Я даже не успел попрощаться. Он не плакал. Не мог. Глаза были сухими, будто слёзы застряли где-то глубоко и не могли пробиться наружу. Отец посмотрел на него. — Ты можешь уехать со мной, — сказал он. — Прямо сейчас. Во Францию. К матери. Тебе не обязательно оставаться здесь. Особенно теперь. Без него. Тэхён поднял голову. Посмотрел на отца. В его глазах не было строгости. — Тебе будет трудно одному, — продолжал отец. — Я переживаю за тебя. Ты мой сын. Я не хочу, чтобы ты страдал. Если ты уедешь со мной сейчас, мы сможем забыть этот лагерь. Забыть эту войну. Забыть всё. Тэхён молчал. Внутри всё кричало: «Да! Хочу! Хочу уехать! Хочу забыть!» Но он открыл рот — и сказал: — Нет. Я не забуду. Я остаюсь. Отец не удивился. Не расстроился. Только кивнул — медленно, будто ожидал этот ответ. — Я подожду его здесь, — сказал Тэхён. — Он вернётся. Я знаю. Отец потом положил руку ему на плечо. — Я верю, что он вернётся, — сказал отец. — Но ты должен быть готов к тому, что это может занять время. Ты выдержишь? — Выдержу, — ответил Тэхён. День тянулся медленно. Невыносимо медленно. Тэхён пошёл на построение, потому что надо было. Он стоял в строю, слушал команды, отвечал «Я!» на перекличке — и не слышал себя. Голос доносился будто со стороны, чужой, далёкий. После построения были занятия. Кросс. Полоса препятствий. Он бежал, дышал, перелезал через заборы — и не чувствовал боли. Не чувствовал усталости. Только пустоту. Она была везде — в мышцах, в костях, в каждом вдохе. Завтрак. Занятия. Обед. Снова занятия. Тэхён делал всё, что от него требовали. Механически. Как заводная кукла, которая двигалась, пока не кончится завод. Каждый раз, когда открывалась дверь, он поднимал голову. Смотрел на того, кто входил. И каждый раз — не находил того, кого ждал. Чонгука не было. К обеду он заметил, что отец собирает вещи. Самолёт уже был готов к взлёту. Тэхён пошёл провожать его — потому что надо было. Потому что это был его отец. — Ты ещё можешь передумать, — сказал отец, стоя на взлётной площадке. — Нет, — ответил Тэхён. — Я остаюсь. Отец посмотрел на него долго. Потом кивнул. — Будь осторожен, — сказал он. — И если он не вернётся... ты всегда можешь приехать домой. Тэхён не ответил. Просто смотрел, как отец заходит в самолёт, дверь закрывается, двигатели начинают работать. Тэхён стоял на поле один. Смотрел на пустоту вокруг. Мир продолжался. А его мир остановился. Он вдруг понял, что не знает, куда идти. Раньше он всегда знал — туда, где Чонгук. В столовую, потому что там Чонгук. На построение, потому что Чонгук будет стоять в трёх шагах слева. В казарму, потому что напротив его койки — Чонгук. Теперь некуда. Он провёл рукой по лицу — и удивился, что она сухая. Ему казалось, что он должен плакать. Что слёзы должны литься рекой, заливать всё вокруг, размывать эту дурацкую реальность, в которой Чонгука больше нет. Но слёз не было. Была только пустота. Она заполнила грудную клетку, сжала лёгкие, скрутила желудок. Она была везде — в каждом вдохе, в каждом ударе сердца, в каждой секунде, которая тянулась как год. «Его нет, — повторил он про себя. Слова звучали глухо, чуждо, будто он читал их с чужой бумаги. — Его нет. Он уехал. И я не знаю, вернётся ли». Он думал о том, как Чонгук смотрел на него на крыльце вчера. Тепло. Нежно. Как сказал: «Кажется, я искал тебя всю жизнь». А теперь этот взгляд был где-то там, за горизонтом, в другом лагере, в другой жизни. Без него. Тэхён сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была острой, живой — единственное, что напоминало ему, что он ещё существует. «Я не прощу тебя, — подумал он. — Если ты не вернёшься, я никогда тебя не прощу. Ты не имел права уходить. Не имел права не попрощаться. Ты обещал быть рядом. Ты обещал». Он выдохнул — шумно, прерывисто. «Но я буду ждать, — сказал он себе. — Я буду ждать столько, сколько нужно. И если ты не вернёшься — я найду тебя сам». Он посмотрел на небо. Опрокинул голову наверх, лишь бы слезы не потекли. «Просто вернись. Пожалуйста. Просто вернись». Вечером он лёг на койку. Укрылся одеялом. Закрыл глаза. Казалось, это самый невыносимый день за все прожитые года. Тэхён проснулся от звука. Тихого, влажного, почти неслышного — такого, что его можно было бы принять за шум ветра за окном или чей-то сонный вздох. Но Тэхён знал, что это не ветер и не сон. Что-то внутри, на самой глубине, сжалось, предупреждая об опасности за секунду до того, как он открыл глаза. Он не понял сначала, что происходит. В казарме было темно, только бледный лунный свет пробивался сквозь мутные стёкла. Все спали. Тихо. Спокойно. А потом он почувствовал. Чужое дыхание — рядом. Слишком рядом. Тяжёлое, прерывистое, с лёгким свистом, от которого волосы на затылке встали дыбом. И запах. Потный, кисловатый, чужой. Тэхён повернул голову — и увидел. Кто-то сидел на его койке. С краю. Совсем близко. Солдат из его роты, из тех, кто всегда смотрел на Тэхёна с жадностью, но не смел подойти. Пока Чонгук был рядом — не смел. Глаза солдата были мутными, стеклянными, почти безумными. В них не было человека. Только желание — голодное, животное, не контролируемое ничем. А потом Тэхён опустил взгляд. Солдат сидел обнажённый до пояса. Гимнастёрка валялась рядом, на полу. Трусы спущены до середины бедра. И член — тёмный, напряжённый, влажный на кончике — торчал из его рук, которые двигались быстро, грубо, без остановки. Тэхён не мог дышать. Он видел всё. Как кожа натягивается на толстом стволе, как головка пульсирует, как пальцы сжимают и разжимаются, как из узкой щели сочится прозрачная капля, стекая вниз, по всей длине. Как член дёргается — резко, судорожно, будто живой. Пальцы солдата двигались по нему — туда-сюда, туда-сюда, с хлюпающим, влажным звуком, который разрывал тишину казармы. Сперма уже собралась на кончике — густая, белая, она медленно стекала по головке, смешиваясь с предэякулятом. Солдат смотрел на него. Не на его лицо — на его тело. На шею, на ключицы, на то, как Тэхён лежит в тонкой нательной рубашке. Его взгляд был липким, осязаемым, как прикосновение грязных пальцев. «Прекрати, — хотел крикнуть Тэхён. — Прекрати! Убери руки! Уйди!» Но голос не слушался. Горло пересохло, язык прилип к нёбу, каждый мускул, каждая клетка тела одеревенели, превратившись в ледяную статую, которая не могла пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках глухими, болезненными ударами. Он чувствовал, как кровь пульсирует в кончиках пальцев, как по спине стекает холодный пот. Хотелось закрыть глаза. Хотелось исчезнуть, стать невидимым, стать воздухом, стать ничем, только бы не видеть, не слышать, не чувствовать. Он хотел его оттолкнуть. Мышцы не слушались. Он был прикован к этому месту, как к позорному столбу. Солдат застонал. Тихо, гортанно, почти беззвучно. Глаза закатились, голова откинулась назад, пальцы сжались вокруг члена сильнее, быстрее. Он двигался с такой яростью, будто хотел проткнуть себя насквозь. Тэхён смотрел на его лицо — искажённое, потное, с приоткрытым ртом, из которого вырывалось хриплое дыхание. Видел, как под кожей вздуваются вены на шее. Как капля пота скатывается по виску и падает на одеяло. «Это не происходит со мной, — думал он. — Это сон. Это кошмар. Я сейчас проснусь». Но он не просыпался. Рука солдата двигалась быстрее. Член стал твёрже, темнее, пульсировал под пальцами, и Тэхён видел каждое движение, каждое сокращение мышц. Солдат резко выдохнул — и кончил. Сперма вырвалась из головки толчками — горячая, густая, белая. Она брызнула на одеяло, рядом с ногой Тэхёна, тёплой струёй, оставляя влажные пятна на грубой ткани. Тэхён чувствовал её запах — резкий, кисловатый, чужой. Чувствовал, как капли касаются его кожи через тонкое одеяло, оставляя липкие следы. Солдат замер. Дышал тяжело, прерывисто. Несколько секунд он просто сидел, глядя на Тэхёна — и на его лице не было стыда. Было только удовлетворение. Насыщение. И обещание. «Я могу вернуться. В любую ночь». Он натянул трусы, не вытираясь. Поднялся. Прошёл к своей койке. Лёг. Отвернулся к стене. И в казарме снова стало тихо. Тэхён лежал, глядя в потолок, и не двигался. Он чувствовал влажное, тёплое пятно на одеяле рядом с ногой. Чувствовал запах спермы, который въедался в ткань, в воздух, в его лёгкие. Чувствовал, как по щеке скатилась слеза — одна, вторая, третья. Тихо. Беззвучно. Так, чтобы никто не услышал. «Чонгук, — подумал он. — Чонгук, где ты?» Но Чонгука не было. Нигде. Ни здесь. Ни рядом. И никто не придёт. Он закрыл глаза. Не спал. Просто лежал в темноте, чувствуя чужое тепло на своей коже, и ждал утра.