To Build A Home

      Вначале. Вначале, после того, как он выбросил мальчишку за борт и оставил игрушки Боннета на острове, Эд представлял, как он отреагирует, если Стид-мать-его-Боннет вновь объявится. Иногда он представлял, что прикажет Иззи убить его, и скроется в своей каюте. Иногда он думал, что сделает это собственными руками, пронзив шпагой пирата-джентельмена в его грёбанный джентельменский правый бок. Иногда Эд думал, что может ранить его и заставить молить о пощаде. Иногда думал, что просто столкнёт его в воду и ни за что не оглянется назад.       Но иногда, тихими ночами, полными отчаяния, иногда, когда в его голове утихали вопли тонущего мальчика. Иногда Эдвард думал о том, что у них мог бы быть и второй поцелуй. Жалел о том, что не поцеловал Стида в ту ночь, прежде чем ушёл воровать шлюпку. Быть может, если бы он сделал это, Стид не ушёл бы. Быть может, второй поцелуй заставил бы его прийти на скамью подсудимых.       Ох, конечно, он не был глуп. Он прекрасно знал, что не имеет никакого отношения к уходу Боннета – помнил нерешительность Стида, когда они говорили о Китае, помнил отсутствующий взгляд, когда тот согласился. Эд должен был догадаться, что "я думаю, да" – это не звонкое одобрение. Он должен был понять сомнения Стида раньше.       Если бы он понял это раньше, он бы не просидел на том грёбанном причале всю грёбанную ночь.

***

      Ночь была туманной – облака в форме сосисок и полная луна – и Эд занял свой пост у руля. Теперь он бодрствовал в основном по ночам. Так было проще. Так он мог избежать взглядов Джима и того, как дёргались их пальцы, будто тянулись к ножам, которые Эд конфисковал. Так он мог избежать испуганного взгляда Француза и того, как тот буквально крался по палубе, оставаясь лишь на периферии капитана.       Он мог бы избежать преследующих его юношеских криков. Мольба о помощи. Каждую. Сраную. Ночь. Ему даже не нужно было больше спать, чтобы видеть его в кошмарах. В его голове сидел призрак.       Но призрак исчезал днём, когда Эд был настолько измотан, что едва мог выбраться из своей кожи и лечь в постель. Тогда он не кричал так громко. Возможно, тогда Эду становилось чуточку лучше.       Небольшая группа людей собралась на главной палубе у шпиля: их последняя добыча с какого-то французского торгового судна позволила устроить маленький праздник. Много вина и еды, и пираты почти что счастливы.       Иззи притаился тенью за фок-мачтой, свирепый, задумчивый и, как оно водится, мерзкий. Команда пьянствовала, любила кутежи, но они были командой, которая не взбунтовалась. Иван и Клык рассказали Эду о том, что случилось в его отсутствие. У Хэндса появился здоровский страх этой разъярённой толпы.       А ещё здоровский страх перед Чёрной Бородой, и это, мать его, чертовски радовало. Так этот пидор спорил намного меньше.       Эд услышал крик чайки. Он поднял глаза и посмотрел на небо, нахмурив брови – судя по положению луны, было чуть за полночь. Чайка в такое время?       И никто будто этого не заметил. Большая часть вина давно закончилась, и команда собиралась ко сну.       Джим и Француз стояли рядом, прислонившись к кабестану. Француз храпел на чужом плече, Джим не спали, пили из своей фляжки, прожигая капитана взглядом. Эд выпустил Джима из их каюты только спустя две недели, ведь они, вероятно, были самыми смертоносными из всей команды, после Эда и Иззи. Борода следил за тем, чтобы Иван и Клык были рядом, но в конце концов с Джимом пришлось заключить вполне непрочное перемирие.       В основном, конечно, потому, что Эд соврал. Соврал о том, что случилось с Олуванде и остальными. Он лишь рассказал то, что хотел сделать изначально – усадил команду в лодку недалеко от Барбадоса, и заставил грести к берегу. Он не знал, что будет делать, если Джим однажды узнает правду. Просто, блять, понятия не имел.       Он знал, что Иван и Клык сблизились с командой "Мести". Пришлось угрожать им, говоря, что если не будут смотреть под ноги, то вскоре будут ходить так же, как Иззи. Угроза сработала. Теперь они едва ли обращали внимание на Джима и Француза.       Команда выживала в основном за счёт налётов на торговые суда и небольшие военные корабли. Он перестал обращать внимания на то, кого он раздражает. Англичане и испанцы пытались преследовать их, но "Месть" была небольшой, и с лёгкостью опережала огромные неуклюжие корыта.       Однако скоро стоило бы разгрузиться – добычи стало так много, что она начала занимать лишние помещения. Даже комнату для варки джема и ванную. И она была тяжёлой. Ещё немного, и они уже не будут способы даже продолжать убегать от своих врагов.       Ближайшим портом оказался Нассау. Было бы неплохо высадиться на сушу. Выпить наконец что-то кроме рома или... побольше рома.       Крик чайки.       В тумане маячит корабль. Абордажные крюки зацепились за перила правого борта, и между кораблями с грохотом повалились доски, по которым сквозь туман пробирались фигуры.       Команда Чёрной Бороды, спотыкаясь, кое-как поднялась на ноги и – Боже, какой позор – хватались за всё, до чего могли дотянуться. Бутылки, например. Кто-то схватил молоток – тот самый, которым мальчишка бесполезно колотил так много недель назад. Тогда Эд впервые поднялся на борт "Мести".       Джим встряхнули Француза, разбудили и потащили за собой, когда им удалось встать.       Они больше не работали в прошлой нелепой команде, но это теперь не важно. Эд понабрал с собой молодых неопытных моряков, и это было... рискованно. Но у них больше энергии. Он думал, что может себе позволить такой шаг.       Когда огромная грозная фигура выскочила из атакующего корабля и уложила четверых его людей, Эд понял, что думал слишком мало.       Руки сами потянулись к пистолету на поясе, прежде чем мозг сообразил, что он остался в каюте. Чёрт. Только сумасшедший или самоубийца будет пытаться атаковать корабль в таком тумане – зачем бы ему нужен был пистолет?       Он уловил удивлённый вскрик – неужели Джим? – и вопль чайки. Белое пятно опустилось на Эда, он выругался и попытался отмахнуться, тут же направляясь к лестнице, ведущей со шканцев на главную палубу. Его меч висел наверху, и тут же был вынут из ножен.       Он спустился по лестнице, но прежде чем смог броситься на ближайшего к нему человека, борющегося с членом его команды, споткнулся и остановился.       Удивлённо распахнутыми глазами он наблюдал за Шведом. Услышав знакомый рёв и подняв взгляд, он понял, что четырёх его человек держал Крошка Джон, который нёсся сейчас сквозь толпу новобранцев, оставляя за собой толпу растерянных, стонущих на спине людей.       – Какого хуя...       Джим держит Олуванде в своих объятиях, Крошка Джон поднял Француза в воздух и обнял так крепко, что у него посинело лицо. Роуч затыкал рот ревущего Иззи кляпом. Пуговка стоял на шпиле и чайка – разве Карл не умер? – сидела у него на голове, прожигая Тича взглядом.       Прежде, чем Эд смог осознать то, что видел, из тумана появилась последняя фигура, спрыгнувшая с перил на землю.       Он не мог дышать. Сердце сломает все его чёртовы рёбра.       Стид был прекрасен. Даже в этой туманной ночи, когда лица его не было видно. Он был восхитителен – Эд просто знал это.       Мягкого, бледного, экстравагантного человека больше не было. Не было больше человека, которого море пыталось выплюнуть подальше от себя. Пухлое раньше тело очертили жёсткие линии мышц и сухожилий. Молочно-бледная безупречная кожа покрылась золотистым загаром и веснушками везде, где солнце могло коснуться его. И, кажется, могло коснуться почти везде, потому что больше не было на нём слоёв рубашек и жилета.       Белая ткань свободно развивалась на ветру, обтягивая лишь запястья, и открывала сильную твёрдую грудь, обозначенную теперь мышцами. В животе Эда что-то ощутимо закрутилось. Брюки Стида плотно облегали бёдра, кожаные сапоги до колен без каблука, зашнурованные по самое не хочу. На поясе – один пистолет, один нож и один меч. Как и у всех.       Эд думал об этой встрече множество раз. Думал о том, что сказал бы Стиду Боннету. Обдумывал все злые и гнилые слова, наполненные болью, которая обрушилась бы на Стида.       Чего он не ожидал – так это пустого холодного взгляда, поднятого в его сторону меча и ярости в чужом голосе.       – Доставай своё оружие, Эдвард Тич.