Соседский мальчишка

Сяо Чжань вертит в руках коробку с подарком — ему помогали с советами всем отделом. В магазине Сяо Чжаню казалось, что это отличная идея, но вот сейчас… Дверь распахивается, и его встречает не Ибо, как он надеялся, а благожелательно, но настороженно настроенная госпожа Ван, которая говорит мягко, но смотрит коршуном. Сяо Чжань лучезарно улыбается в ответ и проходит внутрь. Подарок — позолоченная фигурка и набор приборов под палочки — наверное, чересчур помпезный для первой официальной встречи «знакомства с родителями», но у Сяо Чжаня все внутри успокаивается хотя бы на мгновение, когда он видит смущенный румянец госпожи Ван. Ибо стоит в коридоре, серьезно наблюдая за мамой и Сяо Чжанем, но ничего не говорит, а на приветствие только кивает головой. Сяо Чжань идет мыть руки, еле-еле успевает себя остановить и не сказать «да, я знаю, где у вас ванная». Долго мылит руки, пытаясь понять, чего ему ждать. С одной стороны, госпожа Ван настроена по-хорошему. С другой — он до сих пор помнит ее встревоженный взгляд, когда она вернулась домой в тот день и застала их сидящими в обнимку на кровати. Они ее не услышали, просто сидели как две сцепившиеся коалы, замерев в объятьях друг друга. Сяо Чжань, наверное, никогда так не краснел, как в тот момент, но все же плавно высвободился, встал, поздоровался, помог Ибо встать. Госпожа Ван тогда больше расспрашивала Ибо о ноге, самочувствии — причем в каждой фразе звучало, что как только рядом не будет посторонних, ее сынок узнает, каково скрывать от матери такие новости про здоровье. Сяо Чжань деликатно забрал пакеты с едой из коридора, решив не усугублять положение и не расставлять свои продукты в чужом пока доме, а потом в коридоре помог Ибо обуться, быстро натянул ботинки сам и в коридоре только поклонился госпоже Ван, немного неуместно, но, как ему казалось, необходимо. Когда они уходили, он расслышал «так это из-за него у тебя…», но потом Ибо дернул ее за локоть, зашипел что-то в ответ, и Сяо Чжань так и простоял еще в коридоре пару минут, собираясь с мыслями, а потом пошел домой. Через полтора часа получил от Ибо сообщение «растяжение», стал расспрашивать дальше — и получать уже куда более подробные ответы. А потом, посреди обсуждения работы Сяо Чжаня — про которую Ибо разузнавал прям искренне и активно — поступило приглашение от госпожи Ван, переданное ее сыном, на обед в ближайшие выходные. И вот. Течка у Ибо явно сошла на нет, но если Сяо Чжань думал, что самым сложным будет завоевать благосклонность его матери, то он ошибался. Самое сложное — это сидеть за общим столом и не смотреть на Ибо во все глаза каждую минуту встречи. Сяо Чжаню приходится тратить последние мозговые клетки, чтобы не терять нить разговора. Чтобы быть галантным, но не приторным. Обходительным, но честным. Он старается вести себя так, как всегда — но лучше? И сложно сказать, насколько у него это получается, потому что госпожа Ван не задает каверзных вопросов, ведет разговор на нейтральные темы, а Ибо угрюмо ковыряет обед и лишь изредка бросает взгляды на Сяо Чжаня. В целом и общем Сяо Чжань надеется, что прошел проверку. Когда обед заканчивается, госпожа Ван благодарит его за визит, Сяо Чжань понимает, что оставаться, чтобы просто пообщаться с Ибо, было бы неприлично — хотя очень хочется, но тут дело деликатное. Когда он уже стоит в дверях, а Ибо скрылся на кухне, чтобы по настоянию мамы собрать Сяо Чжаню с собой тех сладостей, что ему так понравились, госпожа Ван тянется рукой к Сяо Чжаню, потом передумывает, и говорит тихо-тихо, так, что Сяо Чжаню даже приходится немного нарушить правила приличия и сделать полшага вперед. — Я даже не буду спрашивать про серьезность ваших намерений. Я вижу, что… — госпожа Ван вздыхает, а потом собирается, становится даже как-то выше, чем прежде, хотя она женщина миниатюрная, — Это не мое место рассказывать, но, пожалуйста, заклинаю вас, если вы не до конца уверены, если вы… То не трогайте моего сына. Я вам этого не прощу. Да и вы сами тоже. Вы не похожи на подлеца. Просто… — Мам, я не знал, можно ли брать те контейнеры… Ибо появляется в коридоре, прихрамывая, но отказываясь пользоваться костылями, которые мама принесла из больницы. —А что это вы тут? Госпожа Ван удерживает взгляд на Сяо Чжане еще мгновение, словно пытаясь телепатически ему донести свою мысль, а потом, впервые за вечер, касается его руки и говорит: — Я просто говорила нашему соседу, чтобы не стеснялся и изредка нас навещал. Сяо Чжань кивает послушно, вежливо, бросает на Ибо потерянный взгляд. Он не совсем понимает, что здесь произошло. И должен ли он начать волноваться, или госпожа Ван просто переживает за своего сына — как и любая другая мать. Ибо закатывает глаза: — Мам, я уже сказал Чжань-гэ, что ты дала добро на то, чтобы он приходил в гости. А сейчас все звучит так, как будто ты ему запрещаешь приходить без твоего надзора. — Ибо! — госпожа Ван полувозмущенно, полушутливо ударяет сына по плечу, — Разве я тебя так воспитывала? Ибо отнекивается и протягивает Сяо Чжаню контейнеры со сладостями, а еще с говядиной в остром соусе, который прям как у него на родине. Сяо Чжань еще за столом не переставал нахваливать этот вкус, а сейчас просто с благодарностью прижимает к себе еду и кланяется. Дома он перекладывает еду в свои контейнеры, а гостевые отправляет в посудомойку. Пока он на автомате движется по квартире, переодевается в домашнюю одежду, его все мучает то, что сказала госпожа Ван. Что именно она имела в виду? И можно ли спросить у Ибо в лоб? Готов ли он об этом говорить? Или должен созреть сам? И есть ли что-то, о чем Ибо должен рассказать, или Сяо Чжань себе все выдумал?

***

Когда Ибо впервые оказывается у Сяо Чжаня в гостях, он даже не притворяется, что ему не любопытно, и изучает каждый уголок, залезает в холодильник, осматривает полки, проводит пальцами по поверхностям в спальне и даже вытаскивает одну из подушек, чтобы ее аккуратно понюхать. Сяо Чжань, в дверях наблюдающий за изучением его кровати, тихонько смеется и говорит «чай готов», а потом идет на кухню, зная, что Ибо скоро доковыляет следом. У того специальный корсет на ноге, который можно будет снять через несколько дней. Сяо Чжаню кажется, что он ждет этого дня больше, чем Ибо, хотя бы потому, что он перестанет слушать про то, насколько Ибо хочет его снять и выбросить в окно. Они даже успели обсудить, что будут делать, если он попадет на невинную проходящую мимо старушку (конечно же, уехать вдвоем в Америку, скрывшись от преследования полиции). Ибо плюхается за стол, привычно оттопырив больную ногу чуть в сторону, а потом изгибается и страдальчески утыкается в сложенные перед собой руки. — Чжань-гэ, я так больше не могу. Это пытка. Сяо Чжань привычно отвечает «шшш, это скоро закончится» и выуживает заварку, которой редко пользовался, но которую обещал дать попробовать Ибо — «8 сокровищ», но не приторный вариант, а облегченный, который меньше напоминает фруктовый суп и больше чайный напиток. Ибо лениво наблюдает за перемещениями Сяо Чжаня по кухне одним глазом, который выглядывает из-за локтя. — Гэгэ, ты не понимаешь. Мне еще месяц нельзя будет даже танцевать. Сяо Чжань отвечает «хмм, да», и это явно большая ошибка, потому что пока Сяо Чжань переживал, что в его привычный заварочный чайничек вся эта красота с цукатами и кусочками сахара не поместится, его парень — они сразу обозначили свою позицию по этому вопросу, к счастью, гармонично совпадающую — недовольно бурчит: — Ты меня совсем не слушаешь. Сяо Чжань оставляет посуду в покое и поворачивается к Ибо, а потом, поняв, что необходимо срочное вмешательство, желательно с большой дозой любви и ласки, присаживается на корточки, положив одну руку Ибо на колено, а вторую на сложенную руку. Ибо поворачивает голову, упираясь щекой в поверхность стола, отчего его щека смешно приминается, делая его похожим на бурундучка. У Сяо Чжаня внутри тянет что-то нежное и счастливое, поэтому он поглаживает Ибо по руке, потом по шее, нежно касаясь пальцами запаховой железы, и уходит выше, до уха, оглаживая его сзади, потом до висков и бровей. Ибо сначала закрывает глаза, а потом — и Сяо Чжань явно недооценил его физическую форму — уже сидит, перехватив обе руки Сяо Чжаня, тяня его на себя. И кто Сяо Чжань такой, чтобы ему отказать? Хотя у них царит официальная договоренность, что пока они могут только целоваться, потому что иначе их запахи смешаются так, что мама Ибо сразу, еще из коридора поймет, чем занимался ее сын, с каждым днем проведенная с поцелуями черта размывается все больше и больше. И зона, куда иногда залетают эти самые поцелуи, становится все неожиданнее и вариативнее. Сяо Чжань вцепляется в Ибо, зарываясь рукой в волосы, мягкие, такие мягкие, опираясь о его плечо другой рукой, приподнимается с корточек, прерывая поцелуй только на секундочку, а потом нависает над Ибо, неудобно склоняясь, но отказываясь отрываться от губ. Сяо Чжань пытается принять какую-то другую позу, потому что поясница в таком положении долго не выдержит. Сяо Чжань чувствует, как Ибо перестает отвечать на поцелуй, вместо этого улыбаясь в рот Сяо Чжаня. Тот отстраняется и шепчет: — Ну что еще, чудовище? Ибо смеется, как он делает, когда не стесняется посторонних — громко, низко, как будто немного задыхаясь: — Чжань-гэ, просто… Ну если я скажу, то ты обидишься и не будешь меня больше целовать. Ибо продолжает смеяться, Сяо Чжань фыркает и идет снова включать чайник. Ибо потихонечку успокаивается и уже тише, спокойнее продолжает: — Я не хотел сказать, что ты старый, Чжань-гэ. Но просто факты говорят сами за себя. Сяо Чжань закатывает глаза: — Чтобы ты знал, 25 лет — самый идеальный возраст. Когда опыт и мудрость лет позволяют не совершать глупых ошибок молодости. Но красота и очарование остаются, как у младенца! Ибо опять похрюкивает: — У младенца, Чжань-гэ? Поди-ка сюда, я проверю твою кожу. Настолько ли она мягкая, как ты рекламируешь? Сяо Чжань, расставляющий чашки на столе, отбивает руку Ибо и цокает языком: — Эх, совсем ты меня не ценишь. Уйду я от тебя и что тогда? Сяо Чжань посмеивается собственной шутке, но тело замирает раньше, чем он понимает, что что-то не так, прежде, чем разум обрабатывает непривычную тишину, фонящую от Ибо. Сяо Чжань ставит заварочный чайник обратно на подставку у плиты и поворачивается к Ибо. Тот грызет заусенец. — Ибо! — укоризненное замечание вырывается на автопилоте. Они общаются меньше месяца, а уже ведут себя как давно знающие друг друга люди. Сяо Чжаня бы это пугало, если бы каждый раз при виде Ибо что-то внутри у него не начинало ликовать и успокаиваться одновременно. Ибо хотя и с паузой, но убирает палец ото рта, потом трет глаз и осматривается: — У тебя здесь уютно, мне нравится. — Ибо! — Сяо Чжань подходит к Ибо, садится на соседний стул и берет руки Ибо в свои, держа их на столе. — Ты же знаешь, что я не планирую от тебя уходить. Только если ты сам меня не прогонишь? Ибо неопределенно ведет плечом, но смотреть на Сяо Чжаня все еще отказывается. Сяо Чжань водит большими пальцами по тыльной стороне ладоней Ибо, ждет. Это надо проговорить. Это не должно висеть чем-то неопределенным. — Ибо, Ибо, — Сяо Чжаню хочется сказать что-то сопливое типа «родной», «милый», но сейчас почему-то не время, поэтому он просто сжимает ладони Ибо руками, и, наконец получив взгляд Ибо на себе, продолжает, — Я не знаю, что было у тебя в прошлом. Какой опыт, как у тебя все было до этого. Я могу говорить только за себя. У меня никогда такого не было. И это пугает, да, но нет, черт, не в этом плане. Сяо Чжаню хочется сжать виски, уткнуться в ладони, но он продолжает выискивать взгляд Ибо, который как будто закрылся, который не выглядит как тот смешливо-самоуверенный парень минутами ранее. — Я собираюсь оставаться рядом с тобой столько, сколько ты позволишь. Пока не надоем, понимаешь? Ибо осторожно, но четко вырывает руки и смотрит остро, почти зло, спрятав ладони под мышками. Это такой необычный жест, что Сяо Чжань замирает. — А если я тебе первый надоем, Чжань-гэ? Если тебе станет скучно ждать, пока со мной можно будет переспать? Или, — Ибо набирает побольше воздуха, говорит неровно, голос дрожит, а Сяо Чжань отказывается дышать, пока не услышит то, что Ибо хочет сказать, — или ты решишь, что я не стою твоего внимания после того, как мы… Голос у Ибо почти пропадает, как будто кислород, который ему надо набрать для дыхания, не дает рождаться звукам. Сяо Чжань понимает, что должен броситься к Ибо, утешить, прижать к себе. Но груз опасений Ибо такой неожиданный, такой тяжелый, что Сяо Чжань сидит на месте, как будто отлитый из чертовой бронзы. Изо рта выходит только жалкое, тихое: — Ибо… Сяо Чжань хмурится. Он хочет разрушить чужие страхи как-то так основательно, вот прям настолько искоренить, чтобы Ибо не просто знал, а безусловно ощущал то, что Сяо Чжань чувствует. Сяо Чжань не знает, какие слова сказать, чтобы привязать Ибо к себе. Чтобы освободить Ибо. Сяо Чжань трет глаза ладонями, потом роняет руки, встает, доходит до чайника, а потом, так ничего и не сделав, садится обратно. Ноги свинцовые, а запах омеги в стрессе не дает думать, не дает сосредоточиться и ответить правильно. Сяо Чжань начинает говорить, глядя на край занавески, которая висит, подоткнутая к специальной держалке за шкафом. Отсюда не видно. Только линию ткани, скрывающуюся плавным изгибом у окна. Сяо Чжань знает, что сейчас произносит слова, но как будто они происходят вне его. Как будто он их просто называет. Как будто он сам сейчас не тут, а где-то в космосе, вращается по орбите и, если он все сделает правильно, то, совершив круг, сможет поймать руками в толстых рукавицах скафандра свою звезду. Главное только продолжать лететь. Не думать. Довериться себе и вселенной. — Когда мне было 7, маму забрали в больницу. Сказали, что какое-то осложнение. Мне папа тогда не рассказывал всю правду. Она вернулась в итоге почти такая же, как я ее помнил. Но только она больше не могла бегать. Наверняка было что-то еще, но я был маленький, и мы опаздывали в школу, а она просто не могла со мной вместе… Сяо Чжань замирает на секунду, набирает кислорода и продолжает: — И вот мой отец, он устроился на вторую работу, а потом его выгнали с первой. Мама стала работать из дома. Брала учеников — она дивно играла на фортепиано. Это было редкостью, чтобы было фортепиано, дорогой инструмент... Ученики к ней приходили богатые, рекомендовали друзьям. Мы жили нормально. И когда маму забрали в больницу второй раз, папа договаривался на работе, что на обед он сможет ездить к ней, пробираться тайком, потому что не всегда совпадали часы посещения. Маме стало хуже перед тем, как ей стало лучше. Ибо сидит тихо-тихо, Сяо Чжань больше чувствует его присутствие, чем видит — как стрелка компаса указывает направление, слегка покачиваясь. — И вот знаешь, они ругались. Ну как, не вот ссоры с криками — наверное, может, так было бы лучше. А вот обиды их были. Тишина. Мама к тете уезжала. Но потом они продолжали жить дальше. Вместе. И я не скажу, что у них правильные отношения, идеальные. Боже упаси, — Сяо Чжань смеется, склонив голову, а потом снова трет лицо руками. Наверное, это нервное, — Просто вот я все думал, я не хочу, чтобы такие ссоры были, не хочу вот так сложно. А потом я понял, что не смогу иначе. Что если я выберу своего человека, то я буду держаться за него. И, может, это неправильно. Может, это зависимость какая. Я не знаю, я не ходил к психологам, хотя, ха, мне пару раз сотрудники рекомендовали своих хороших врачей, наверное, надо было прислушаться. Сяо Чжань впервые за этот монолог поднимает глаза. Ему страшно увидеть ответ Ибо — почувствовать этот ответ. Потому что столько тараканов, столько уязвимости сразу — это больно. Это некрасиво. Это стыдно. Сяо Чжань не знает, как еще вытащить сердечко наружу, чтобы Ибо смог разглядеть и понять, нужно ли ему вообще такое. — Ибо, — Сяо Чжань смотрит на почти немигающего Ибо и продолжает до конца, раз уж начал, — Я боюсь тебя напугать тем, насколько оно для меня серьезно. Я планирую узнавать тебя лучше, притираться, я не смогу сказать тебе *те самые слова* еще, наверное, пару лет. Я не верю в то, что отношения даются легко или что они предначертаны или что там еще говорят. Но я тебя выбрал, я тебя выбираю каждый раз, когда хочу тебя увидеть. Когда я жду от тебя сообщений. Когда я с утра планирую не только свой день, но и вспоминаю про твой. Когда я представляю, что бы ты ответил, подумал, выбрал. Я хочу выбирать тебя столько, сколько ты мне позволишь, понимаешь? Ибо в ответ дергает носом, как будто шмыгая, у него брови сведены на переносице, губы поджаты. Сяо Чжаню хочется его приласкать, но они сейчас не об этом. Он не имеет права прямо сейчас его утешать. Он еще не получил на это добро — не получил добро вообще на все то, что хочет от Ибо и что только тот сам может ему добровольно предложить. Ибо открывает рот, потом закрывает его громко, почти с щелчком, сжимает пальцами губу. И это выглядит больно, как что-то, что он делает, чтобы собраться. Сяо Чжань ждет, пытаясь осознать себя и свое тело в пространстве, гудящее, как будто инородное. Его космонавт почти завершил круг по орбите, ему не надо делать никаких движений, просто долететь до конечной точки — и либо найти там звезду, либо поймать руками пустоту. Ибо закусывает губу, а потом смотрит в ответ так честно и пронзительно, что Сяо Чжань невольно давится вздохом, захлебывается им, пытаясь не всхлипнуть. Ибо, с подволакивающейся ногой и столом между ними двумя, оказывается каким-то образом рядом с Сяо Чжанем гораздо быстрее, чем тот успевает это осознать. Ибо просто забирается Сяо Чжаню на колени, поперек их, как большой ребенок, еле удерживается — и Сяо Чжаню приходится экстренно опереться рукой о стол и край плиты, чтобы удержаться на стуле, а потом он обнимает Ибо, который, перестав елозить, просто дышит ему куда-то над ухом. — Я тоже такого хочу, Чжань-гэ, давай будем пробовать, а? Давай попробуем вместе? Как ты думаешь? Ибо звучит приглушенно, взволнованно. Сяо Чжань гладит его по спине, по рукам, пытаясь удержать эту тушку на себе, и шепчет ему куда-то в зазор между плечом, шеей, туда, где голос почти не слышно: — Давай попробуем, Ибо, пожалуйста, давай. Сяо Чжань замирает, упираясь лбом в плечо Ибо. У него нет сил. У него есть всё счастье мира — вот тут, в его руках — но совершенно нет сил. Ибо влажно, сбито дышит ему в волосы, держась за него крепко, может, даже слишком. Сяо Чжань прижимается к нему так сильно, что почти больно. Наверное, звезда в руках его космонавта тоже бы обжигала. Сияла, пронзая своим светом насквозь. Сяо Чжань понимает, что намочит слезами футболку Ибо, но он совершенно не знает, как перестать плакать — от облегчения, от принятия, от ощущения того, что может быть, ну вдруг, эта звезда тоже хочет быть найденной именно им.