Соседский мальчишка

С Сяо Чжаня пот катится градом, но он упрямо переставляет одну ногу за другой. Ибо пыхтит в метре позади, уже перестав восхищаться красотами вокруг или останавливаться, чтобы полюбоваться очередным диковинным растением. Их путешествие на юг Китая было спонтанным, а потому особенно прекрасным. Но посетив уже столько городов и маленьких деревень, что впору писать справочник, почему-то именно этот спуск вдоль горы у бурной реки вызывает много вопросов и вопросиков. Из них двоих Сяо Чжань оказался более подкованным для турпоходов, но Ибо брал сноровкой, неубиваемым энтузиазмом, а еще тем, что он так щемяще радовался тому, что это их первое совместное путешествие, что Сяо Чжаню было совестно признаться, что вообще-то он вымотался и не отказался бы последние два дня провести просто тупо лежа на потертом диване в любой, абсолютно любой встречной халупе, готовой выступить им ночлегом. — О, я вижу те дома, ну, с крышами цветными, почти пришли! Сяо Чжань пытается придать голосу бодрости, а выходит почти истерично. Но Ибо, похоже, не замечает, потому что пытается в ответ бодро поддакнуть, но вырвавшийся из него звук больше похож на стон. Может, он тоже будет не против перекроить план поездки и просто доехать куда-то и лечь там. Вот просто лечь. Сяо Чжань поправляет лямки рюкзака, ставшие мокрыми от пота, и упрямо идет вперед. Осталось, действительно, всего ничего. Они почти вернулись в деревню, из которой вышли. Когда тропа наконец-то расширяется, Сяо Чжань идет с Ибо плечом к плечу, стараясь на него не заваливаться. В вечерней тишине слышно только их дыхание, да сверчков где-то вдали. А еще река шумит так, как будто где-то постоянно идет бесконечная электричка, и это на удивление успокаивает. Возможно то, что до места ночлега осталось всего ничего, а может, и ровная дорога под ногами, а не каменистые уступы придают поступи Сяо Чжаня бодрости, а потому у него есть силы на небольшой рывок вперед, когда замечает какое-то празднование на краю деревни. Ибо, чей любопытный взгляд он ловит, когда приближается к группке людей, вопросительно приподнимает брови. Сяо Чжань отлавливает женщину с иссушенным солнцем лицом и нарядным ободком, и узнает, что происходит. Когда он возвращается к Ибо, тот, похоже, уже и сам догадался: — У них тут свадьба, сначала небольшая, а на празднование они поедут в соседний город. Пока только официальных лиц пригласили, да самых родных. Пока Сяо Чжань это рассказывает, Ибо чуть ли не с ноги на ногу переминается. И ему даже не надо что-то спрашивать вслух, а потому в конце своей речи Сяо Чжань, ничего не дожидаясь, добавляет: — Погоди, я пойду узнаю, ну, просто на всякий случай. Ибо даже не кивает, просто так и замирает, вцепившись руками в лямки рюкзака — красный, запыхавшийся и взволнованный. Сяо Чжань уточняет все, что нужно, кидая изредка взгляд на Ибо, который подошел поближе и поставил рюкзак в ноги. Когда Сяо Чжань возвращается, они волнуются уже оба, но пытаются делать вид, что все нормально: — Да, они сказали, что могут провести церемонию. И что это будет официально, что они передадут все нужные документы по своим каналам, а нам выдадут необходимые временные бумаги. Ибо? Сяо Чжань добавляет вопрос в конце, потому что вдруг он неправильно понял? Или вдруг они торопятся? Ибо замирает, а потом расплывается в широченной улыбке, еле сдерживая смех: — Мама меня убьет. Сяо Чжань, который с трепетом ждал вердикта, понимает, что да, госпожа Ван им устроит такую взбучку, что мало не покажется, но почему-то от этого пробирает на смех. Потому что вот они, взрослые лбы, уже несколько лет вместе. А собираются нашкодить, как какие-то малолетки, сбежавшие от родителей. — Надо будет долго вымаливать у нее прощение. Ибо показушно тяжело вздыхает, потом подхватывает рюкзак, надевает его на холодную от пота спину, и, протягивая Сяо Чжаню руку, спрашивает: — Идем? И в этом вопросе запечатаны все остальные, большие и маленькие, но Сяо Чжань и миллисекунды не медлит, когда обхватывает ладонь Ибо своей: — Ага. И, наверное, невозможно придумать менее подходящий момент, когда они оба грязные, замучанные, наверняка вонючие и еще люто уставшие, предстают перед официальным лицом, мужчиной лет 40-ка, который спокойно уточняет информацию по документам, а потом начинает церемонию. Воздух уже почти ночной, прохладный; свет идет только от фонаря за временным столом, который явно вытащили для официального момента, рядом все еще с любопытством оттираются жители деревни, не собирающиеся уходить и что-то тихо обсуждающие на ушко. Рюкзаки стоят в ногах, мужчина говорит общие, но кажущиеся такими важными, как будто прописанными всеми людьми до них слова, и Сяо Чжань еле дожидается момента, когда может сказать «да, согласен», а потом немножечко умирает и оживает вновь, когда Ибо, серьезный, напряженный и такой красивый и родной говорит «да, я согласен» в ответ. Ибо первый, смелый, такой невероятный для Сяо Чжаня, подается вперед, чтобы мягко коснуться улыбающихся губ. Потом все вокруг как будто включают громкость на полную — оказывается, все эти перешептывания это была просто, считай, могильная тишина для них, и дальше Ибо с Сяо Чжанем начинают о чем-то расспрашивать, всовывать в руки веночки, талисманы, дарят на удачу какие-то фрукты, а под конец вручают документы в файлике и отпускают восвояси. Рюкзаки, до этого казавшиеся неподъемными, почти не ощущаются за спиной, когда Ибо и Сяо Чжань молча доходят до временного жилища — в их распоряжении махонький домик на отшибе. Внутри они включают слабый свет, роняют рюкзаки на землю и замирают, глядя друг на друга. Тени от лампочки неудачно создают какие-то странные впадины темноты на лице, но Сяо Чжань никогда не видел ничего прекраснее. И, судя по покрасневшим глазам Ибо, тот тоже. Сяо Чжань понимает, что у них обоих сейчас случится либо истерика, либо они рухнут от переутомления, а потому он зажимает лицо Ибо в ладонях, целует нежно, почти щекотно, и, упираясь лбом в лоб, щепчет: — Как же я тебя люблю. Ну невозможно просто. Я с ума сойду. Сяо Чжань скорее чувствует, чем слышит, как Ибо ему отвечает, а потом спешно опускает ладони ниже, чтобы огладить по плечам, лопаткам, ощутить Ибо под пальцами, и замирает, чтобы услышать, как Ибо повторяет: — Я тоже, гэгэ. Я… Сяо Чжань целует его нежно, крепко, словно снова признаваясь в чувствах. Он никогда не думал, что можно научиться любить кого-то сильнее, но с Ибо случаются именно такие чудеса. Казалось бы, ты уже вознесся высоко-высоко, тут счастье везде и любимый человек рядом. А потом внутри что-то перестраивается, и ты ощущаешь такое родство, такую безграничную любовь, что пытаться ее описать или хотя бы понять — бессмысленно, да и не нужно. Ибо заполошно целует в ответ, с надрывом, всхлипом, целует, а потом отстраняется и смущенно трет глаза. — Бо-ди-и-и. Сяо Чжань тянет нежно, чтобы не обидеть, не спугнуть. Ибо не уходит из-под рук, но и в глаза не смотрит, пытается проморгаться. Сяо Чжань обнимает его крепко, стискивает в объятиях, снова гладит по спине. В какой-то момент Ибо прижимается носом к шее Сяо Чжаня, вдыхает родной запах альфы, а потом, и Сяо Чжань не сразу это понимает, пугается, замирает. У Сяо Чжаня уходят долгие несколько сердцебиений на то, чтобы понять, чего мог испугаться его мальчик, потому что ну все же хорошо, идеально. Но когда понимает, его окатывает такая волна облегчения и легкости, почти эйфории, что он, не говоря ни слова, специально оттягивает ворот футболки и оголяет шею, слегка склонив голову набок. Ибо аж дышать перестает, он все еще напуган, все еще не верит — они это даже не обсуждали ни разу, как-то не пришлось, Сяо Чжань думал, что и не нужно, а оно вот оно как. Ибо, оказывается, все это время хотел поставить метку своему альфе. И да, это считается неправильным, почти грубым, оскорбительным для многих людей старой закалки. Молодежь не так часто на это идет, даже считается, что это разрешено только если тебе не нужно будет работать на государственных работах. Потому что там это может быть причиной для отказа. Сяо Чжань никогда не представлял, что ему придется делать выбор, хочет ли он этого, готов ли. Но вот сейчас, в это мгновение — это наименьшее, что он хочет и может дать своему самому любимому Бо-ди на свете. Ибо и прокашливается, но так и не находит слов. Сяо Чжань берет все на себя и шепчет: — Конечно же, да, Ибо. Пожалуйста. Тот со всхлипом сначала неловко дергает руками, а потом припадает губами к шее, замирает там и, словно не веря до конца, медлит. Сяо Чжань напускает своих феромонов, укутывающих, поддерживающих — разжигающих — и Ибо впивается в нужную точку зубами. Это очень больно и не менее охуительно. У Сяо Чжаня звездочки перед глазами и ощущение бескрайности его любви в масштабе планет и вселенных. Ибо задерживается на месте укуса, а потом мягко зализывает ранки, причем с таким трепетом, что теперь глаза увлажняются уже у Сяо Чжаня. Они оба понимают, что это временная метка. Но перманентную можно поставить во время гона и течки. Но это вопрос времени. Как та же свадьба, которую они обязательно устроят красиво и нарядно для госпожи Ван. Но вот то, что происходит сейчас в тусклой хижине, пропахшей травами, сеном, дровами и свободой — оно только для них и оно навсегда. Сяо Чжань позволяет Ибо поцеловать себя, потом запоздало целует в ответ и с улыбкой ведет их к небольшому столику, где усаживает Ибо на раскладной стул, а сам возвращается с термосом, выуженным из своего рюкзака, разливает хризантемовый чай по чашкам и, усаживаясь на шатающийся стул, торжественно чокается с Ибо: — За нас и наше будущее. Ибо, который выглядит разморенным, ошарашенным и безумно счастливым, улыбается сонно, чокается в ответ и смотрит на Сяо Чжаня поверх чашки таким влюбленным взглядом, что ну нет никаких сил это выдержать. Хочется его затискать, залюбить и никогда никуда не отпускать. Вместо этого приходится из последних сил разобрать нужное из рюкзаков, умыться и завалиться в постель, как будто специально набитую рытвинами и комочками. Сил нет ни то что на ласки или поцелуи, а просто на слова. А потому Сяо Чжань поудобнее устраивается в горячих руках Ибо, притирается к нему теснее и, чмокнув ту часть руки, до которой получилось дотянуться, наверное, ближе к плечу, проваливается в глубокий, безмятежный сон.

***

Госпожа Ван устраивает им нагоняй, ругает их и смотрит взглядом строгим, но сама чуть не плачет, что безумно пугает как Ибо, так и Сяо Чжаня, так как они эту волевую женщину никогда не видели расстроенной. Она бьет их кухонным полотенцем, когда они начинают всерьез спрашивать у нее, простит ли она их, и отвечает со вздохом, что таких олухов еще поискать надо, и что она счастлива, но, чур, есть условие для их свадьбы. Когда выясняется, что это просто подарить ей фотоальбом со свадебной историей любви и прочими слащавыми кадрами, напуганные молодожены с облегчением соглашаются и обещают хоть каждый год делать ей разные фотоальбомы, лишь бы они радовали. Так и появляется традиция фотосъемок, которая спустя три года трансформируется в совсем уже странные вариации, но госпожа Ван радостно кивает и одобряет и тему ковбоев в один год, и шпионов-киногероев в другой. В оставшиеся 355 дней в году Сяо Чжаню и Ибо не надо ничего изображать, притворяться кем-то еще, потому что их настоящие версии друг друга — это самое прекрасное, о чем они оба могли когда-либо мечтать. И каждый день друг с другом, может, и не идеальный или легкий, но все равно самый лучший из возможных, потому что они проживают его вместе и навсегда.