беззаботные дни?
Не сказать, что пленники часто с первых мгновений откровенничать начинали, но после пары хороших затрещин и мелькания ножа в области лица-шеи-паха пели как певчие. Но тут было что-то не так. Тут был скрюченный волче, который дышал-то уже с божьей помощью, не говоря о возможности издавать звуки, хоть чем-то похожие на слова. — Пускай ты всегда был выносливым и сильным, – Вадик прижал остриё ножа к открывшейся шее, проводя плавно и с нажимом, — Однако сейчас форма твоя явно оставляет желать лучшего. Что-то не давало покоя. Сплюнув остатки металла на языке после бойни на квартире, Дракон остановился у ключицы. Некогда потухший взгляд переместился с окровавленного лица вниз, на его тело, представшее во всей своей красе — такое же измученное и изуродованное; только вот внешних шрамов и старых рубцов на коже было куда меньше, чем физических истязаний усталостью, перекладываемых на мышцы с больной головы. — Волче, мать твою, ты же совсем с ним hl ant mgnon [с ума сошёл]! – Вадик понятия не имел, в какой момент сорвался и забыл про заказ, но сейчас уже было совершенно не до этого. Обесцвеченные в тускло-серый, глаза с болью и непониманием смотрели перед собой. Даже не на Олега. Куда-то сквозь него, возможно, в попытке найти там ответы на заданные раннее вопросы. Блять, abtha [тщетно]. А ты чего ждал, Вадик? Что отпиздишь его, а после по головке [да хоть по обеим] погладишь и всё, он растаял и проникся тем же бесконечным и жутким чувством, что и к Разумовскому? Хуй заверните, а лучше два. — Я готов был тебя убить при первой же встрече. После того, что ты кинул меня там, я готов был на куски тебя порвать и скормить псинам бездомным, но ты... – хриплый голос, излучавший некогда только задорное издевательство, сейчас больше походил на отчаянную просьбу, — Ты справился куда лучше, чем я думал. Только вот эта расплата не может длиться вечно, فولش // volsh [волче]. Ебать, ну конечно, блять! Попробуй-ка, Вадь, слови пять пуль, а потом попизди. — hl ant mgnon. Едва слышно повторил за Вадиком Волков, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что сходить ему было не с чего. Нет, ум у Волкова был острый и многогранный. Олег был дальновидным, и, [с у к а], слишком умным для человека, который решил связать свою жизнь за пазухой у ещё одного гения. Если бы ты, Вадь, только мог понять, что Разумовский его из всего дерьма вытащил, то и вопросов бы тупых не задавал. Да, конечно же мы опускаем ещё и то, что в ещё большое дерьмо и окунул, но это всё не к этому разговору! [Правда-правда]. Ну и как он без Олега, что в любой момент окажется рядом, вновь молча принимая собственную правоту. Олег был прав всегда. И как бы не хотелось отрицать, но сейчас, Дракон был прав в каждом ёбаном слове. Волков вырыл для себя яму по самую макушку, а теперь с огромным удовольствием закапывал себя глубже. [Хватит]. Всё это длится слишком долго, чтоб иметь ещё какой-то смысл продолжать. Собственные демоны терзают пострашнее талибов. И, увы и ах, Волков знал об этом не понаслышке. — разговор с тобой 'athqal min alziybaq [тяжелее ртути]. kafi [хватит]. Видишь, Олеж, он до сих пор считает, что ты бросил его там. После стольких лет, имея огромный запас для анализа он даже и на секунду ведь не удосужился подумать об обратном. Волков тяжело вздыхает, ощущает ноющую боль в лёгких. — 'ayu nawe min al'aghbia' 'ant [какой же ты идиот]. Интересно, в какое именно чистилище отправится Волков после смерти? Наверное, не такая уж и большая разница, если мучиться ему везде одинаково. Даже раны после лезвия не болят с новой силой. Волков слишком истерзан, чтоб отделить одну боль от другой. Всё сплелось воедино, лишь изредка заглушаясь чужим голосом. Мог бы исцелять, Вадь, а не калечить. Не тот путь выбрал. Не тот. — только давай как в старые добрые? Говорить тяжело, но Волков, скрипя зубами, сердцем [и каждой ёбаной клеточкой тела], всё-таки продолжает себя выворачивать перед ним наизнанку. Как в те старые добрые, когда Вад убивал за один присест. Всё-таки, Волкова можно было уважить. Столько продержаться, даже всё ещё продолжая оставаться в сознании. А вам слабо? Наверное последнее, что хотелось увидеть перед логическим концом, так это [то самое] закатное солнце в пустыне. Быть убитым человеком, которого когда-то [?] любил.. Пожалуй, не такая уж и страшная смерть. Флешбеки старых и [почти] беззаботных дней — для наёмников уж точно — дурили голову, давя с такой силой, что хотелось раздавить черепушку собственными пальцами. Вадик не был готов даже к капле откровения со стороны бывшего-бывшего [напарника]. Однако Олег дал ясно понять, что физические увечья — как старые, так и свежие — не болят настолько, насколько терзают душу воспоминания. Очень странно скорбить, Олежа, ведь моральные принципы наглухо отбили сапогами ещё в юности, причём обоим, что и послужило новой встрече спустя добрый десяток лет. И сколько бы Дракон не полыхал яростью и праведным гневом, злясь на прошлое, настоящее оказалось куда сильнее старых, изнеженных им самим, неприятных чувств. Обида постепенно отходила на второй план. Не таким он помнил Волкова, не таким [желал] его видеть перед собой. — Пиздец ты докатился. Уже стал умолять о смерти. – недовольство обуяло с новой силой, затмевая досаду и боль. Очередной, незапланированный и неожиданный даже для самого Вадика, удар пришёлся кулаком в живот: — Не смей заикаться о смерти после всего, что пережил, Волков. Не смей, сукин ты сын. Не в мою смену. Сплюнув на сырой бетон остатки разума, твердившего прекратить сей цирк уродов и дождаться Алтана, чтобы тот сам разбирался, Дракон утёр сбитым кулаком край рта. В момент подрагивающие губы снова широко растянулись, обнажая ровный ряд белых зубов и высвобождая играющую меж них зубочистку. Гениальный. Нет, наипиздатейший план поселился в голове недобитого в Сирии Вадика, отчего он почти что воспрял духом [по крайней мере, пытался дать это понять]. И на руку ему шло именно то, что работать, опять же, он любил в гордом одиночестве. Волков был шустро снят с крючка и перекинут через плечо. Игнорировать его вопли было привычным делом, Вадик даже не удосужился отреагировать должным образом на нечто вызывающее в его адрес. — Прости, принцесса, я, конечно, не принц, да и не спасаю, а похищаю тебя. – бросил наёмник через плечо, игриво похлопав ладонью по заднице. Наигранная беззаботность, вкупе с не менее отрепетированным за годы похуизмом, были на руку, потому как внутри Вадима сейчас бушевала буря невыплеснутых эмоций. Разговор было решено [им самим с самим собой] оставить напотом, а пока он закидывал Олега обратно в машину и давал по газам, из динамиков полилось до боли знакомое пленнику: «счастье, когда можно просто забыться, не поддержать ни о чём разговор // без сожаления и боли проститься, для одиночества нужен простор». В этот раз усмешка совсем иная. С горечью какой-то будто. Да и сам Волков поникший. Усталость берёт своё. И как бы тело не хотело, но так быстро и просто восстановиться от полученных травм не получится. Да на тебе ж всё как на собаке, Волков, ты чё. Какой-то там по счёту удар, от которого Волков морщится тут же, максимально сгибаясь с тем, как скреплён. Смей, блять, не смей. Не, у Вадика конечно периодически проскальзывает синдром Бога, да только Олегу глубоко плевать на это. Сейчас, либо всегда, не так уж и важно. Как и всё, что произойдёт дальше. [У с т а л о с т ь]. Всеми силами держит глаза открытыми, продолжая с вызовом [попытками?] глядеть на Вада. Вот оно. Вот. Почему-то Волков уверен, что именно сейчас, когда тот вновь начал улыбаться, всё наконец-то и закончится. Три. Два.. Приятное чувство скорейшего облегчения. Самое страшное, что у Волкова нет цели. А для него это самое главное, что вообще может быть. Жизнь без смысла это ок, его не будет, а вот цель.. Резкий вдох, с секундной подготовкой к цветастым вспышкам старых воспоминаний из прошлого, но Вад закидывает израненное тело на плечо, двигаясь куда-то. — какого хуя? мине җибәр, телсез [отпусти меня, тупица :]. Похищает? Он сейчас сказал, что похищает Волкова? — Вадь, ты ёбнутый, все это знают, но.. Больно. Волков закашливается, по дороге успевая отхаркнуть ещё одну кровавую лужицу. Пиздец, блять, до домика не из пряничных крошек, а Волковских кровавых харчков. Непонимаем стучит в висках с собственным пульсом и головной болью, что постоянно потягивает ещё и в затылок. В тачке на заднем, уже как что-то привычное, блять. И конечно же, всё ещё связанный и брошенный [почти даже и не как] мешок с картошкой. Стоит только включиться магнитоле, как попытки приподняться, чтоб хотя бы сесть, тут же прекращаются. Волков лежит на левой бочине, ощущая тягучую и ноющую боль в сердце. [Больно]. Щемит какой-то из сосудов или каналов. Что-то, сука, что с болью на каждую пульсацию отдаётся. Столько лет после Олег не позволял себе его включать. Столько раз он избегал всего, что могло вернуть его [т у д а]. В то знойное и слепящее солнце, что бликами отыгрывало на чужих зубах и выгоревших светлых волосах. На Вадике загар ложился ровно и быстро. Вадику, сука, Дракону шло всё. Вадик, блять, Дракон, был просто конченным уёбком, который ВСЕГДА делал то, что будет для него хорошо и удобно. Хочется высказать. Бросить колкое [пидарас], ну или вдарить коленом разок-другой по сиденью, чтоб не расслаблялся, но Волков не может. Осколки, что он столько лет старательно клеил, постепенно начинали отваливаться, образуя стекольную кашу. Будьте добры, положите в тарелку, Олег сегодня заберёт с собой, аппетит пропал как-то. Хочется курить до отвратительной мокроты и саднящего глотку кашля. И Вадика избить. До полу, сука, смерти. За всё, что он когда-то [не] сделал и [не] сказал. Чувства горят лавой, выжигая последние крупицы чего-то, что держало Волкова наплаву. По щеке, опаляя ту и выжигая солью, прокатывается одинокая слеза. Смешивается на резиновом коврике с грязью, пока Олег жмурит глаза в надежде снять ебучее наваждение. — неужели так трудно хотя бы раз сделать так, как тебя попросили. Надрывно выговаривает он, даже не надеясь, что его услышат. К просьбам, говорят, нужно прислушиваться. И Вадик [не] пидарас какой-то, потому щёлкает пальцами по клавишам магнитолы, прибавляя звук. — Так лучше? Ты ведь обожал её слушать по десять раз, а я был против и вонял вечно, – ухмылка, большее тянущая на оскал, и тихий чирк зажигалкой еле ощутимо [совершенно никак] разбавляют общую унылую композицию, — Но вот теперь прислушался. Хочется съязвить. Но какой-то необъяснимый ком, распирающий глотку изнутри. Давит и, болью отдавая во все части тела, агрессивно пульсирует. Будто его отпиздили до изнеможения и бросили на заднее тачки. Дракон не был обидчивым, да и злопамятным бы себя никогда не назвал, просто у него память хорошая. На всякую хуйню вроде предательств. Только будь Волков ему сейчас так противен, как должен быть [до скрежета зубов, которые не помешало бы выбить], то он вряд ли бы оставил от него хоть что-то, помимо кровавого месива и лужи на полу. Разве что не хотел идти на поводу. — Хуй с тобой. Не нравится — будешь Леди Гагу слушать. Моё дело предложить. – и пальцы вновь щёлкнули по магнитоле, переключая унылое завывание о вечном на то, что могло хоть как-то [нет] отвлечь от убогих мыслей. Вад делает затяжку, расслабляясь на выдохе и хмурится от обжигающего лёгкие дыма — курить было дурной привычкой, передавшейся от волка лет десять назад. И такой же забытой, отодвинутой на самую дальнюю нишу в воспоминаниях, где-то на одном уровне с Волковым. Там ещё маркировка на ленте ярко-жёлтой с надписью «опечатано» и припиской мелким шрифтом «не открывать, убьёт нахуй». Педаль газа вдавлена в пол, звук выкручен практически на максимум, чтобы больше не слышать жалобных просьб, скрытых за наиграной ненавистью, лишить жизни здесь и сейчас. До рвотных позывов, блять. Мог бы быть пооригинальнее, Волков, а не как все те бесхребетные мишени. Без очередной порции упрёков было даже скучно, но Дракон такими темпами куда быстрее догнал до нужного места, оставляя машину там, где меньше всего вопросов к ней возникнет. Да, за гаражами, принадлежащими старому жилому дому. Да, не апартаменты Дагбаева, зато свои. И без лишних выебонов, явно мешающих наёмнику вне работы. — Я бы с удовольствием ещё послушал о том, какая я сука и всё в таком роде, только вот соседи могут не понять, знаешь ли, – Вадик почти пришёл в себя, и вновь лучезарно улыбался старому [любовнику] другу, вытягивая из машины, — Поэтому будь добр, авансом прими мои глубочайшие извинения. Он знал, что Олег ничего не сделает против и уж точно не сбежит. Да и кричать вряд ли станет, разве что разразится праведным гневом, словно девственница, которую впервые за жопу взяли, но Дракон был бы не Дракон, если бы поступил иначе — не вырубил свою _жертву_, предварительно небрежно отшвырнув дотлевающий бычок куда-то за машину. Дверь квартиры была распахнута ногой [да, Вад, без лишнего шума] и закрыта не сразу — сначала скинуть груз на диван в комнате, а затем проверить, нет ли хвоста. Оставшиеся в замочной скважине ключи звонко брякнули, играя на натянутых нервах, отчего зубочистка полетела на пол, а Дракон щёлкнул чайник, дожидаясь прихода в сознание своей спящей красавицы, словно это в порядке вещей. Словно так и надо. И надо вовсе не от Дракона спасать принцессу, а Дракону вызволять её из очередной хуйни, в которую та ныряет с головой, будто все девять жизней ещё впереди. Ебучий ты, Вадик, случай. Всегда был отвратительным по всем фронтам, но с годами, как вино [коньяк], всё только хуже [лучше??]. Благо, что в этот раз хотя бы без лишних слов обходится, когда тот всё-таки решает переключить на Гагу. Да, вкус Дракона.. Что уж об этом говорить, если прямо сейчас он выбирает не секси богатого бурята, а сурового татара без цели [самурай, блять]. Салон окутывает знакомый запах. Не то чтоб Олег бросал курить.. Так, периодически вновь скуривал добрую половину пачки, заново бросая на какое-то время. И нет, тяги никотиновой не имел. Что-то другое. Из того списка увечий, которые наносишь себе добровольно сам. Мазохизм, да? Красавчик! Стараясь отстранить себя от общей картины, Олег никак не мог сложить то, что дальше будет с Разумовским. Может кража Волкова и принесёт какую-то выгоду, в чём он глубоко сомневается, однако сейчас он останется без своей главной руки. Как и Алтан, конечно, да только у того проблем с охранниками в костюмах не так много. Волков к Серёже уже давно привёл своих ребят, которым максимально доверял. Но это ведь его доверие, а не Разумовского. И его можно было хорошо понять. С ним нужно связаться. В срочном, блять, порядке. Только вот сделать это рядом с белобрысым будет не из самых лёгких задач. Прикрытые глаза и покачивание на заднем дают свои плоды. Что-то, хоть отдалённо, но напоминающее отдых, пусть и какие-то жалкие десять-пятнадцать минут, но делают лучше. Кто знает, что у этого ебанутого там дальше по развлекательной программе. Вот тебе и экскурсионка по городу, и то, что бывает с теми, кто на Невском не фоткается с аниматорами в костюмах животных, ну или отказывается покупать чай в подвале.. Уже по приезду Волков молчит. Открывает нехотя глаза, недовольно глядя на Вадима, пока.. [удар]. Скип на добрых минут двадцать. Кажется, что за последний месяц Олег не спал столько, сколько пришлось на последние часы? Уже и потеряться успел в собственных ощущениях [да как и в себе, блять]. — сука.. Тихо скулит, когда вновь открывая глаза [да сколько, блять, уже можно!], ощущает как сильно ноют запястья. — неужели так трудно было хотя бы развязать? Устраивать бойню в жилом доме точно не входило в планы на ночь [да как и всё, что было до этого, собственного, но кого ебало, правда?]. Наконец-то Волков усаживается, глядя на недопитый в кружке чай, вторую такую же рядом с Драконом, но полную, ну и конечно же, на этого ебаната. — развязывай. Здравствуйте, Олег Татарович, с возвращением вас в чувства. Вот и привычная злость с неописуемым чувством подступает. То, в котором хочется сжать с силой чужое горло, до звуков хрипотцы. Задушить. Вдавить. Стереть в ебучий порошок. Месть блюдо, которое подают холодным. И поверьте, кому как не татарам знать об этом [тартар, получается]. Стоило отдать должное Дракону хотя бы за то, какое количество эмоций за сегодня испытал Олег. Да, ёбаный Вадик умел добиваться своего. — и одежду мне дай. Прохладно. Хочется смыть с себя засохшую кровь с потом. — нормальную.
