i love you // wiped out!

×

Намджун украдкой кривится. У Сокджина в руках — огромный букет цветов с две головы и бесяще счастливая улыбка на губах. Красивая. Сокджин счастлив — не с ним. На самом деле, все оказалось куда проще, чем ожидалось: Намджун не был тем человеком, который шёл наперекор морали, а потому чужое не трогал. Правда, постоянно приходилось себе об этом напоминать и через силу одергиваться, но всё-таки. Все оказалось куда проще. Сокджин витает в облаках, порхает, цветёт и светится. Намджун рад, честно. И возможно, немного завидует тому счастливчику, которому повезло оказаться в более проходящей категории людей, что имеют право на Сокджина. Намджун его не видел, но уверен, что раз Джин решил так, то на это должны быть внушительные причины. Какими бы они там ни были. Под сердцем неприятно скребёт. Намджун старается, правда. Старается вспомнить, что они ничем друг другу никогда не были обязаны и спали вместе только потому, что так было удобно. Старается не вспоминать — как охуенно с Сокджином. Как он всегда мягко касался, как всегда отзывался. Как в груди разрасталось огромное чувство понимания и отзывчивости, такое длинное, что было готово достичь бесконечности. Что он там старается не вспоминать ещё? Да, точно. Старается, но как и всегда — нихрена у него не получается. Не получается — отсутствие сна залегло тошнотворными синяками. Не получается — забористые строчки слишком режут, не подлежат редактуре. Не получается — приходящий образ Джина кошмарно тёплый, но такой далекий. Не получается — перечеркнуть все что было, воспоминания слишком свежи. Не получается — рябит в глазах уже, ну хорош. Джин, Джин, Джин, Джин. — Да блять! — ладонь с размаху влетает в стену, в груди оседает противная досада. От призрачного ощущения вечного присутствия не избавиться. Намджун всегда гордился своей способностью держать под контролем эмоции. Он мастерски задавливал их на корню, словно их и не было, перешагивал легко через жалкие остатки и упрямо шел напролом. Но это — Намджун так и не понял что — уже вросло слишком глубоко. Сил сдерживаться не остаётся. Интересно, Джин о нем думает? Ну, хотя бы немножко? Может, мысль проскальзывает иногда какая или сравнивает потехи ради, кто лучше в постели, или тоже иногда отгоняет от себя наваждение, подло закравшееся на подкорку? Намджун морщится. Какой же он жалкий. Как же это все глупо и эгоистично. Раздражает. Раздражает все: счастливый Джин, эти вычурные букеты, которые он получает как по блядскому расписанию; липкое чувство внутри, вечная усталость и недосып; пустая голова; невозможность сконцентрироваться; скребущая патефонная игла до сводящих скул — не получается, провал, ты проебался, Джун-а, ты проебался и сам в этом виноват. Намджун откладывает ноутбук — слишком ярко. Намджун берётся за бумагу.

×

Не получается. Или?.. Намджун гонит эти мысли. Намджун вообще гонит любые мысли, потому что все они ему кажутся неправильными и неуютными. В конце концов, между ними просто был секс, к чему все эти размышления ни о чем? Размазать сопли тонким слоем по стене и то эффективнее, можно обозвать искусством, инсталляцией, манифестом. Искусство. Инсталляция. Манифест. Работа. Он всегда находил спасение в работе, при любых обстоятельствах: с поразительным зубодробительным упорством вцеплялся и не отпускал, пока его самого — не отпускало. Сейчас он пишет с утроенной силой. Мажет листы чернилами, исписывает ручки, выдавливает из себя по капле с таким дзеновым терпением, которому бы позавидовали буддистские монахи. Он справлялся с сотнями сочащихся ядом нитизенов. Он справлялся с неудачами, и из этих неудач лепил себя снова, сам, чтобы группа — его люди — находили в нем поддержку, направляющую руку, уверенность. Он смог для них. Он сможет для себя. Намджун пишет так, что даже Юнги удивленно присвистывает. Намджун ночует в студии и выходит из неё только тогда, когда этого требует расписание, и там тоже выкладывается на все сто двадцать. Хосок открывает рот, хлопает глазами и хвалит, отмечая необыкновенные успехи в хореографии. Макнэ-лайн смотрит восторженно и забвенно, как будто Намджун — лидер прям настоящий. А Джин… А что Джин? Он счастлив. Как-то он ловит его за край рукава в перерыве между тренировками и спрашивает странно: — У нас ведь все нормально? — взглядом бегает, на лице не останавливается и в целом имеет такой пристыженный вид, как будто спрашивает о чём-то возмутительно неприличном и личном. Как будто бы ему до этого действительно есть дело. Как будто бы он переживает. — Конечно, — рвётся наружу безразличное. Намджун отрешенно улыбается, вырывает рукав — отпусти, ради бога. Внутри практически ничего не отзывается в ответ. Намджун переступил, кажется. Намджун смог. Если раньше вдохновение приходило к нему от того, что Джин рядом, то теперь оно следует от обратного. Намджун смог, потому что Джина рядом — больше нет. То есть, он есть конечно, просто не так. Но этого никто не замечает. И это, кажется, даже хорошо. Намджун тоже никуда от Джина не подевался, куда там! У них карьера, они все вместе друг у друга, а все видимые трещины заклеены так превосходно, словно их не существовало никогда и вовсе. Только вот Намджун больше не касается Джина даже вскользь, не выходит с ним на прогулки, не проводит ночи, не просыпается рядом, держится поодаль и, конечно же, не целует так. Только вот Намджун все так же спит хреново. Но в этом нет ничего такого.

×

В этом нет ничего такого — пытается убедить себя Намджун, когда вместо привычной счастливой улыбки пухлых губ видит слетевшую разбитую маску и три пустые бутылки соджу. В этом нет ничего такого — Намджун вернулся в общагу за сменной футболкой поздней ночью и спокойно, невозмутимо прошёл мимо Джина, пьющего в одиночестве на кухне. Они же не чужие друг другу. Намджун проходит мимо — почти. Он поворачивается, чтобы столкнуться с опустошённом взглядом Джина, блестящим в слабом электрическом свете осиротелой лампы над столом. Сердце щемит. Блять. Оставаться непричастным невозможно хотя бы потому, потому что ну вы видели вообще, как Джин смотрит? Намджун не отдаёт себе отчета совершенно и шагает за порог. — Мы расстались, — тут же сообщает Джин, как будто бы ждал, чтобы это сказать. Его голос глухо отскакивает от стен и отдаёт дребезжанием по барабанным перепонкам. — Я знаю, — отвечает Намджун и аккуратно забирает четвёртую початую бутылку из холодных пальцев. Садится рядом, плечом к плечу. Отпивает медленно, широкими глотками. Джин смотрит. Джин молчит, не отвечает. Ни о чем не просит, гордый потому что, но все равно выглядит так отчаянно, что все планы из головы вылетают одномоментно. Намджун молчит тоже. И никуда не уходит. Они, естественно, не будут это обсуждать. В ту ночь Джин засыпает у Намджуна на плече. Намджуну хреново от такого Джина, но всё-таки как-то даже поспокойнее.

×

На следующий день они выходят гулять по ночному Сеулу. После него — смотрят какой-то тупой фильм вместе. Все возвращается на круги своя. Намджун старается быть рядом и старается не думать о том, что больше всего на свете он хотел бы вмазать тому придурку, который позволил себе наглость лишить Джина улыбки. Он старается не думать и о том, что творится в голове: знает, ничего хорошего, чертов бардак и сумбур. Сломанные надежды, разочарования, глубокое отрицание и долгие бессонные ночи — насрать. Сейчас главное, чтобы Джину стало хоть немного полегче. Чтоб он снова стал улыбаться и шутить. Ну хотя бы немножко, пожалуйста? Джин другой, он не наваливает на себя работу, не закрывается ото всех и ничего себе не доказывает. Все своё свободное время он посвящает досугу, главное, чтобы не в одиночестве, но не так близко, чтобы сорваться на разговор по душам. Намджуна такое устраивает. Он и сам не хотел бы никуда лезть. Через две недели они снова пьют и снова молчат. Джин снова засыпает у него на плече. Намджун думает, что если бы они оказались в других обстоятельствах, если бы у них на кону не стояла карьера, если бы они не были собой, то может?.. Не может — приходится себя снова одернуть. Не может, потому что это Джин. Не может, вот и все. Через месяц они оказываются у Джина в спальне. Джин целует его первым. Целует его так. Так, что аж колет на кончике языка. Обжигает до макушки и душит где-то в районе груди. Окатывает такой лавиной, что вот-вот и снесет тормоза. Пульс стучит как сумасшедший. И это отрезвляет. Намджун ошалело отшатывается и цепляется дрожащими пальцами за дверной косяк. Что они, блять, делают? Что сейчас вообще происходит? — Джин-а, — хрипло зовет он в сумрак и сглатывает. Берет себя в руки, чтобы не звучать грубо и не оттолкнуть. Не сделать больно так, как сделали ему. — Джин-а, давай не будем, ладно? Джину не нужно задавать вопросов. Джин все понимает. Он опускает взгляд и слабо кивает, провожает. Отпускает просто, потому что ничего и не было толком, чтобы давать эмоциям пробраться наружу. Намджуну страшно пиздецки. Намджун уходит, точнее даже — сбегает. Потому что знает, что если хоть немного засомневается и позволит себе передышку, то точно вернётся. И как можно было так облажаться?