i love you // wiped out!

×

— Чимин-а, ты спишь? — раздается тревожное из-за двери. Чимин мгновенно выныривает из переписки с Юнги — хорошо, уютно — и вздрагивает. Была у него такая способность чувствовать людей по интонациям. Он как-то назвал это шестым чувством, но получил в ответ куда менее мистическое и куда более вероятное — эмпатия. Не то чтобы эта способность его радовала особенно. Сейчас, например, от одной только фразы, глухо выпущенной из коридора, ему стало настолько не по себе, что как на иголках сидишь в предвкушении. В предвкушении чего-то совсем нехорошего. Джин перед ним рисуется тонким дрожащим силуэтом, который Чимин спешит заключить в объятия, потому что кажется, что если этого не сделать прямо сейчас, то его чудесный добрый хен рассыплется по кусочкам. Этого всего хватает, чтобы напрочь позабыть о ждущем его Юнги и об обещаниях интригующей ночи — Чимин быстро отписывается о внезапном ЧП, так и не выпуская из объятий Джина, и прислушивается к чужому сбитому дыханию. В такие моменты Джин ужасно хрупкий, и единственное, что можно сделать — это поддержать всеми имеющимися силами, а то и правда — рассыплется. И что это вообще такое тогда будет. Собирать заново — вот вообще не его профиль. Собирать заново умели хены, но Джин сейчас пришел к нему, а значит он сделает все возможное, чтобы стало получше. Чтобы не так болело. Ночь выдалась бессонной и долгой. — Н-да, — под конец резюмирует Чимин, осторожно поглаживая Джина по плечам, потому что подобрать нужных слов в такой ситуации ну просто невозможно. — И он даже не догадывается? Джин грустно усмехается. Его стальной стрежень уже надломился давно, и он, правда, не уверен, что бы делал, если бы не этот спасительный разговор с Чимином. Сам понимает: напортачил везде, где только было можно, но даже у него не всегда хватает сил, чтобы переживать все в одиночку. Раньше был рядом Намджун, и этого хватало. Ключевое раньше бьет по ребрам и заставляет задержать дыхание. Раньше. Не сейчас. Но все-таки, для этого и нужны друзья, верно? Господи, это все такая немыслимая чушь. — Ты же его знаешь. Он еще больше запутался, — выдавливает наконец он в темноту и жмурится. Смотреть на Джуна, загнанного в угол — это тоже какой-то отдельный вид пытки. Чимин давит подступивший к горлу ком. Как же это все дерьмово и сложно. Как же это все неправильно. Знать все, но не иметь возможности повлиять и исправить — вот оно, настоящее бессилие. — Мне так жаль, хён, — тихо шепчет он Джину в плечо. — Мне так жаль. Джин молчит. Свидетелями его слабости так и остаются — это ночь, темнота и придавленный оглушающими новостями Чимин.

×

Было в индустрии такое банальное и негласное правило — не усложнять. Потому что усложнения порождают проблемы, а проблемы снежным комом притягивают к себе другие и становятся фокусом внимания. Там, где дорогу себе нужно буквально выгрызать, там, где вместо нервов — отточенная сталь, а чувства остаются заперты на замок далеко и надолго, отвлекающему фактору места нет. Нет места усложнению и проблемам. О, Намджун это прекрасно знал. Намджун знал это получше многих и всегда придерживался этой политики. Держать в голове, но не зарываться, не гонять одну и ту же мысль по спирали, не превращать момент в гиперфиксу, сохранять в себе стойкость и прорубать путь к вершине трудом и упорством — для своих людей, для себя. А для мыслей — тех, которые «слишком» — для них есть ночи. Ночью спят. Сон прочищал голову первоклассно. Проснулся в шесть утра, строго следуешь начертченному распорядку, мимолетно возвращаешься к зудящей проблеме, а та уже и не проблема вовсе, а сущий пустяк, глупость, не стоящая времени. Ведь время для них — разменная монета, самая ценная и необходимая, чтобы выжить и удержаться на плаву там, где потонули многие. Намджун это все делал. Делал — до Джина. С Джином не усложнять не получилось. С ним вообще похоже ничего не получилось. Потому что голова болит уже добрую неделю, проезжаясь ноюще по зубам, и растекается, как липкое варенье, от затылка ко лбу и вниз по лицу. Имитировать мимику приходится на автомате, любая музыка бьет гвоздями прямо по ушам. В тишине становится только хуже — без шумов орать начинают мысли, мысли, которые не утихают даже после коротких перерывов на беспокойный сон. Намджуну хочется просто отключиться, потому что мозг от перегруза едва отвечает за передачу реальности: запутаться в ногах во время хореографии и заработать несколько неодобрительных взглядов Хоби становится ежедневной графой в чеклисте, получить недовольные комментарии от Юнги во время записи трека в двойной порции — завтраком, обедом и ужином. Даром что макнэ-лайн к нему не лезет, сторонится — чувствует, что сейчас лучше не трогать, себе же дороже. Намджун бредит? Намджун сходит с ума? Господи, как он устал. Как же он устал. Он думает, что даже начинает понимать тех, кто чуть что хватается за бутылку — алкоголь ведь так охуенно, должно быть, доводит до точки забвения, когда ты даже не можешь определить, ты ли это на самом деле перед зеркалом пьяно таращишься на свое смазанное отражение. Все бы ничего, но: Намджуну даже это не помогает. Он где-то читал, что так бывает, когда человек пребывает на пике стресса — мозг глушит нахрен любое действие алкоголя и не дает организму опьянеть. Это даже обидно. Обидно и страшно. С той ночи они с Джином не говорили. Кажется, у них теперь это обоюдное — избегать общества друг друга и разговоров наедине, желательно еще сидеть подальше во время всяких плановых интервью, планерок и встреч. Намджун позволяет себе подглядывать иногда — волноваться о Джине у него все равно не получается. Он ловит себя на мысли, что они устроили негласное соревнование по тому, кто из них выглядит более хреново, потому что Джин, хоть и пытается мастерски скрыть свое состояние за привычной маской бодрости и неестественной энергичности, свою миссию каждый раз с треском проваливает. Наверное, они просто слишком хорошо друг друга знают уже, и это неудивительно — столько лет рука об руку. От внимательного взгляда Джуна не спрячется ни болезненная бледность, ни покраснения вокруг глаз, ни припухшие веки. Он знает: Джин плачет и плохо спит. И от этого, честно говоря, сердце разрывается настолько, что хочется самому себе прописать по лицу, потому что есть за что. Потому что в конце концов, это все он начал, это его вина, филигранно выстроившаяся на самоуверенности, что никакие обязательства не принесут проблем. Намджун уверен: Джин переживает потому, что к недавнему расставанию, сердце после которого совершенно точно не зажило (как бы Джин ни покрывал его деланной бравадой, он всегда был очень отзывчивым к таким вещам), теперь прибавилась еще и потеря друга. Это ранит. Конечно, это, блять, ранит. Намджун чувствует себя последним подонком похлеще Джинова бывшего: ну и как так можно было облажаться? По всем пунктам облажаться. И нарушить их главное правило.

×

Намджун сходит с ума — о, в этом теперь нет никаких сомнений. Потому что к чувству вины, проезжающемуся по мозгам похлеще дерьмовых битов, там есть еще кое-что другое. Он так и не дал этому названия, потому что не знает, как точно охарактеризовать все то, что внутри перекипает и не думает успокоиться. Он решил в голове вести список, чтобы хоть как-то систематизировать это кое-что другое, но сбился сразу же на первом пункте. О да, просто браво. Пункт, впрочем, остался так и висеть в заметках недописанным, что тоже здорово раздражало. Как будто его можно было просто так взять и доработать, как брошенный на половине трек. Первый пункт (и последний, по иронии судьбы) заключался в восприятии Джина. Просто Намджун раньше ловил себя на том, как по всему телу пробегал странный тремор с мурашками, когда Джин делал что угодно для него. Это казалось особенным. Что угодно — это действительно так: от шуток на двоих и звонкого смеха до наблюдения рассвета в пять утра из открытых окон; от простых подмигиваний и переплетенных рук. Каждый раз. Мурашки и тремор, и под сердцем еще странно щемит. Волнение всколыхивается огромной волной и накрывает с головой. Что это? Намджун бредит? Это был не конец первого пункта, нет конечно. Против его собственной воли сверху наложились фотогалерея из воспоминаний — одномоментных снимков с Джином в главной роли. Они и правда — очень хорошо друг друга знали. Намного лучше, чем просто близкие друзья. Например, Намджун сомневался, что кто-то из друзей Джина мог бы рассказать о том, как здорово он выгибался под ним, смотрелся на его бёдрах, кусал губы от нетерпения и крепко цеплялся за его бока. Как жмурился от удовольствия и тихо стонал в предложенную ладонь. Как хватался за его плечи, как за последний оплот, прижимал к себе крепче, чуть ли не вплотную, опалял заполошным дыханием разгоряченную кожу и был невыносимо близко. Как доверился и доверялся — во всем, отдавая без остатка, разделяя момент на двоих. Конечно, у них были границы, но они успели настолько истончится, что теперь вся картина виделась прямиком через них. Он мог сказать все одним длинным взглядом и коротким кивком головы — им не требовались слова. Он мог не говорить ничего, но при этом рассказать все, просто оставшись ночевать с ним до самого утра. Джин был охуенный. Всегда. Во всем. С Джином было охуенно. Всегда. Во всем. Намджун был бы совсем идиотом, если бы не мог признать этого. Это было лучшее, что он мог иметь, и худшее, что он мог когда-либо пропустить. Это одержимость? Что это?

×

— Я не понимаю, — сдается Намджун после двух недель адских пыток собственного мозга. Он появляется на пороге студии в полчетвертого ночи и нарушает покой Юнги самым неприемлемым из всех возможных вариантов. Юнги не сердится. Юнги удивлён. Намджун был тем, кто просит помощи так редко, что эти даты можно было отмечать в календаре и провозглашать национальными праздниками. Национальными праздниками, когда даже великие гении в лице Намджуна опускались чуть ближе к простым людям. Поэтому — он никогда не отказывал. Только Джун имел такую золотую карту: непредсказуемо врываться и едва ли не взрывать окружающее разящей аурой отчаяния и, ну… Отчаяния. Поэтому — он сразу понимает, что все, финиш. Предвещается пиздец. — Конкретнее, — Юнги откатывается на стуле от консоли и поворачивается к Намджуну. Одного взгляда хватает, чтобы понять, что с прогнозами он ошибся. На Джуне буквально лица нет, его жалкое подобие и бледный призрак отражают такой тотальный крах, что вообще удивительно, как можно до сих пор держаться. Он бы соврал, что не ждал. Просто после недели ожидания он решил, что Намджун в этот раз не придет. Так бывало и зачастую значило, что ему самому придётся идти и вытряхивать всю подноготную до тех пор, пока не получит все козыри рубахой вниз на столе. Гребенный Ким Намджун и его гордость. Юнги сразу же набирает номер круглосуточной доставки куриных крылышек и вытаскивает из закромов рисовую водку. Пить будут из горла. — Я не понимаю, — снова повторяет Намджун уже более осмысленно, постукивая обглоданной костью по бумажной тарелке. На часах пять утра. Журнальный столик обзавелся двумя пустыми бутылками рисовой водки, парой банок пива и остывшими остатками курицы. Ни ясности, ни хоть какого-то эффекта от выпитого — ни-хре-на. Юнги терпеливо ждёт. Ждёт и совсем немного в некультурном шоке — пил в основном Намджун, но его взвинченность никуда не ушла, пробить на разговор тоже не удалось. Такое он видит вообще впервые. Раньше Намджуну хватало пары банок пива, чтобы выложить все как на духу, но сейчас даже после всего количества выпитого отчетливо читается сомнение и внутренняя борьба. Юнги не обвиняет и не давит. Юнги все понимает: они слишком много раз были друг для друга не просто слушателями, но и действительно спасительной протянутой рукой поддержки. Потому что так делали лучшие друзья. Что-что, а это сраная индустрия отобрать у них не могла. — Чисто гипотетически, — Юнги старается подобрать слова как можно аккуратнее, чтобы не спугнуть померещившийся проблеск готовности в мутном взгляде напротив. — Это как-то связано с Джин-хёном? Намджун морщится и замирает. Стук прекращается. Кажется, в этот момент прекращается вообще все — остатки возведенной до абсолюта внутренней обороны наконец-то падают. Перед Юнги — прибитый, загнанный в угол, напуганный Джун; Джун, которого он не видел со времён дебюта, если не раньше. От такого Джуна ждать можно чего угодно. И это… Пугает еще сильнее. — Чисто гипотетически, — слетает острое с языка в ответ, — Вы же с Чимином спите. Почему у вас все просто? Я не понимаю. Юнги прикрывает глаза и медленно считает до трёх, чтобы не сдерзить в ответ. Приехали. Все оказалось куда хуже. В какое же дерьмо влез Джун. — Хорошо, что ты не ляпнул это Чимину, пришлось бы вечность извиняться, — губы Юнги трогает какая-то совсем уж нежная улыбка. Он делает паузу и собирается с мыслями. — Не знаю, как у вас, друг мой, — продолжает он с едва уловимым налетом снисходительности, — но у нас это называется отношения. Когда люди влюблены и друг с другом встречаются. Понимаешь? Намджун не понимает. Юнги себя чувствует так, как будто объясняет арифметику дошкольнику. Гребаный Ким Намджун и его гениальные мозги. Так и хочется поддеть, мол, никогда не влюблялся что ли? Но по одному выражению лица понятно — нет, не влюблялся. А если и влюблялся, то точно не так. Когда на часах показывает семь утра, Юнги провожает Намджуна до дверей и вскользь интересуется: — Ты хоть знаешь, почему они расстались? Намджун отрицательно качает головой. Откуда? Они никогда об этом не говорили. Не то чтобы они вообще что-то такое когда-то обсуждали. — Мне казалось неправильным об этом спрашивать. Юнги вздыхает. Какой же Намджун придурок все-таки. Умный кошмарно, но придурок. — Если бы спросил, то узнал бы, что это была инициатива Джина. Знаешь почему? Потому что он понял, что пытается заменить этим всем тебя. А встречаться с тем, к кому ничего не чувствуешь, оказывается намного больнее, чем иметь хрен пойми что, но все-таки иметь с тем, кого ты действительно любишь. Намджун чувствует себя героем какой-то безумно тупой и сопливой мелодрамы. Потому что, пожалуй, этот разговор — это самое мудрое, чем когда-либо делился с ним Юнги. Самое мудрое и самое простое, лежащее на поверхности, но теперь безнадежно изломанное по его вине. Намджун кивает. Только кивает и все, потому что ни на что другое у него не хватает сил. Потому что это все круто, конечно, но делать-то что теперь? — За последнее можешь не благодарить, это сказали Чимину, — Юнги мягко хлопает по плечу на прощание и искренне надеется, что у Джуна с Джином все будет хорошо. Потому что он не знает людей более достойных счастья, чем они.