No kto mog lyubit' menya?

      Эту неделю Борис не появлялся в школе. Я не видел его целых пять дней. Он не торопился показаться мне на глаза — я не торопился идти к нему домой и узнавать, в порядке ли он.       А пойти очень хотелось. Как бы сильно я не обижался на него, мне было необходимо знать, что с ним все нормально. Этот засранец слишком сильно въелся мне в кровь. Я старался не думать о нем, но, как бы не старался, не мог выкинуть его из своей головы. Невольно представлял, как он, как всегда, сидел за своей партой и скучал, валялся на моей кровати и с хитрыми чертятами в глазах улыбался мне, ужинал на моей кухне и во всю заставлял Попчика кружиться. Я был не рад видеть его, старался игнорировать, но выходило, честно признаться, так себе.       Я не знал, где он. Эта мысль не давала мне покоя. Он мог шляться где угодно, ходить там, где вздумается, где захочет, словно бродячий пес, который наконец-то упивался своей свободой. Он мог ругаться с какими-то мудаками в ближайшем баре или просто ходить по окрестностям, а по ночам мерзнуть, лежа прямо на земле. Я не мог смириться с тем, что он трясется где-нибудь в холоде, а не спит дома в своей теплой кровати. Я тряс головой и прогонял эти мысли.       Я не знал, что чувствует Миша. Рана, которую Борис нанес своими словами мне, и в половину была не так глубока, как рана Миши. Он просто разбился на части тогда, и я не знал, соберет ли себя заново, который раз за все годы склеивая свое покалеченное тяжелой жизнью сердце. Если бы все было не так глупо — поехал бы к нему в колледж утешать его. Плевать на то, как это выглядело бы со стороны. Плевать, что сказали бы остальные. Я не хотел бросать его наедине со своим горем. Но я не знал, где именно он обучается и не знал, как туда добраться. Я хотел пойти к нему на выходных.       В вечер пятницы я лежал у себя в комнате на кровати и не мог уснуть. Разные мысли лезли мне в голову. Как я не старался прогнать их — не получалось. Я полежал на животе, на левом боку, на спине, на правом боку, даже свернулся калачиком, но в конце психанул и опять лег на спину, скрестив руки и поджав ноги в коленях.       Где сейчас Борис? Ни одной весточки за всю неделю, с самых выходных. Может, он вообще дома сидит и спокойно курит травку в тайне от брата, пока я лежу здесь и мучаюсь от догадок, что же с ним сейчас творится. Да где он черт возьми?       «Предатель!» — непрерывно кричал мне разум голосом Бориса. Я встряхнул головой и уставился недовольным взглядом в потолок. И вновь руки, смех, глаза…       Усталость все же взяла свое и я стал по тихоньку засыпать. Мои веки начали медленно смыкаться. Комната поплыла перед моими глазами, тут я неожиданно услышал какой-то шум за окном. Сон как рукой сняло. Я надел очки и, проморгавшись, вгляделся в окно: там никого не было, только ветка от дерева стучала о стекло. Страх неприятным узлом заворачивался в моей груди.       «Наверное, на улице ветер…» — попытался успокоиться я и опять лег на спину, снимая очки и смотря на дерево, теперь уже чуть размытое.       Я вновь начал засыпать, но тут опять послышался шум, более громкий и явный, чем в прошлый раз. Я резко сел и быстро одел очки.       — Блять… — прошептали за окном. Я вытаращил глаза, вскочил с кровати, подошел к окну и сам себе не поверил: передо мной на толстой ветке дерева сидел… Борис? Удивление нахлынуло на меня. Брови подскочили вверх.       — Борис?!       Павликовский-младший крепко впивался руками в дерево и растерянно оглядывал меня с головы до ног.       — Привет…       — Ты чего здесь делаешь?       — У вас дверь закрыта, я через окно лезу, — как ни в чем не бывало ответил Борис и начал медленно пробираться к моему окну. Вдруг нога его чуть соскользнула. Он испуганно вцепился в ветку. Я на автомате вытянул руки, чтобы схватить его за футболку. — Твою мать, Поттер! Фух… Помоги к тебе забраться, а?

***

      Он стоял около моего окна и отряхивал свою одежду. Я осматривал и не мог поверить своим глазам: вот он, Борис, собственной персоной, стоит у меня, поправляет одежду и волосы, будто и не было этой ссоры, не было обидных слов, не было этой недели друг без друга. Я скрестил руки и свел брови.       — Офигеть, Поттер, я был у тебя на дереве, хах! — восклицал Борис, оглядываясь через плечо и смотря на ветку, с которой он только что слез. Но, повернув голову и наткнувшись на мой строгий взгляд, опустил голову вниз. Улыбка пропала с его лица, и я не мог не порадоваться этому.       — Зачем ты пришел? — холодно спросил я. Борис обхватил себя руками и мельком смотрел на меня, но тут же отводил взгляд. Ему было стыдно.       — Извиниться…       — Извиняйся.       Борис моргнул, чуть удивляясь моей резкости, но, понимая, что это заслуженно, вздохнул.       — Прости меня, Поттер, — неуверенно проговорил Борис. От нервов стал проявляться акцент. Я еще больше нахмурился. — Я долбоеб, я знаю. Я не должен был себя так вести и оскорблять тебя и Мишу.       Он весь сжался. Длинный, нескладный и потрепанный. Хотя футболка на нем была другая, не та, в которой он, психанув, ушел. Одежда и кожа были чистыми. Мое лицо помрачнело. Дома он все время был, засранец. И не зашел ни разу.       Борис, увидев, что ничего я не принимаю, опустил голову, судорожно вздохнул и, помолчав, продолжил.       — Понимаешь… я всю жизнь один был. С самого рождения. Хотя семья полная, не нуждались ни в чем, все заебись было. Но мама всегда больше Мишку любила, чем меня. Все из-за оценок этих. Я с самого начала как-то этот момент проебланил, учился херово. А он… отличничек… Но я его любил. И мать любил, и отца. А потом… мать бухать начала, погибла. Мишка от меня заперся, а отец только за ним таскаться начал. Я опять один остался, только пиздюлей от них и получал. И тут вдруг ты появился, — Борис чуть приподнял голову и мы пересеклись взглядами. — Я так обрадовался: думаю, наконец-то не один, — он начал чуть покачивать головой, смотря в потолок, а я стоял и с замиранием сердца слушал слова, которые мыслями возникали и в моей голове. «Наконец-то не один…», — Мы с тобой сдружились. Я боялся тебя с Мишкой знакомить. Думал, опять заберет и я опять один останусь, — голос его постепенно начинал дрожать. — А тут вы друг друга увидели, подружились… Смеетесь, танцуете вместе, он на тебя еще смотрит так… — я смутился и опустил взгляд. Как Миша на меня смотрит? — Ну, я и заревновал. А тут он у меня еще и наркоту спиздил. Мало того, что тебя спиздил, так еще и наркоту, — Борис попытался выдавить из себя улыбку, но вышла лишь едкая гримаса, — Ну, я в край разозлился. И высказал… лишнего. Я виноват. И перед Мишей и перед тобой. Извини, Тео, пожалуйста… Я не могу так больше…       Последние фразы были сказаны с такой болью, что сердце мое сжалось. Хмурость и обида выветрились. Тоска и жалость завладели мной. Перед собой я видел хрупкого подростка, который боялся остаться один. И хоть ненависть все еще чуть сжимала мой разум, я не смог больше терпеть.       Мы влетели в объятия друг друга. Я обхватил его руками и крепко прижался к его груди. Он судорожно водил руками по моей спине и голове.       — Прости меня, Тео, прости меня, прости пожалуйста… — как в лихорадке шептал он. Я осторожно поглаживал его, успокаивая. Он чуть подрагивал в моих объятиях. Я вдыхал знакомый запах и мне наконец-то было спокойно за всю неделю. Вот он, чуть не плачет и крепко обнимает меня, боится потерять, как и я его, такой родной, разбитый и лохматый.       Слышу голос в голове, который отчаянно призывает поиметь гордость и оттолкнуть его. Закрываю глаза и прижимаю Бориса к себе.

***

      — Почему ты не вернулся сразу? — спрашиваю, пока мы оба лежим на кровати и смотрим в потолок. Наконец-то без сигарет и в трезвом состоянии. Он ничего не говорит.       — Я тогда непонятно куда убежал вообще. В какие-то ебеня забрел. В ночи не видно нихера, днем жарко. День хожу, два хожу, три хожу. И все еще ничего знакомого. Обосрался, пиздец. Думаю: все, Борька, довыебывался, поминай, как звали. А потом какую-то забегаловку у дороги нашел, у мужиков спросил, где что. Они мне показали, куда топать. Ну, так и нашел. В пятницу дома был. Там Мишка был… Я перед ним извинился. Пожрал за все пять дней, спать пошел. Лежу, лежу — уснуть не могу вообще. Ну, я и пошел к тебе.       Я смотрел ему в глаза и внимательно слушал. Не хотелось пропустить ни единой мелочи.       — Думал, утром к тебе зайду, а то приду ночью — покусаешь меня, — Борис хрипло засмеялся. Я усмехнулся, — Но вот, раз уж приспичило…       Какое-то время мы молчали. Я лег на его плечо. Его небрежные кудряшки чуть щекотали мой нос.       — Ты закрыл дверь? — вдруг интересуется Борис. Мои брови подскочили, но потом я все понял и встал с кровати, намереваясь на цыпочках подойти к двери.       — А то у твоей мачехи вопросики ко мне будут: почему это я лежу в постели не с ней, а с ее сыном.       Я скептически посмотрел на него, но губы задрожали от улыбки. Да. Это тот самый Борис Павликовский, которого мне не хватало.       — Дурак…       Борис тихо смеется, чтобы не разбудить всех и вправду не вызвать вопросов.