Точка невозврата

[POV Горо Такэмура]

      Я отвёз нас настолько далеко, насколько это было возможно, и всё равно Найт-сити по-прежнему близко. Понадобиться ли нам ещё вернуться — на этот вопрос у меня нет ответа. Как я и сказал, этот план был последним. Теперь осталось одно… и осталось лишь дождаться.       Зачем ты вернулась — уже не имеет значения. Зачем я бежал, зачем взял тебя с собой? — вот что бы я хотел знать… а может быть, знаю, но не хочу признавать…       Я снял номер в таком забытом богами мотеле, что даже появилась надежда: может быть здесь получится скрыться от облавы Арасака. Но знание быстро отрезвило уставший разум — они будут здесь, рано или поздно. Значит нужно бежать дальше. Только переждать ночь, оценить потери, залечить раны… подумать над следующим шагом… Если получится, придумать в какую сторону идти…       Ты оказалась тяжелее, чем я помнил по прошлому разу, когда нёс тебя к риперу. Заменила кости? Или это слабее стал я?..       Не пришла в себя и тогда, когда я снова позвал тебя, когда забрал из машины, когда втащил в тёмный номер, положил на продавленную кровать. Тихая и безвольная, несколько часов назад танцевавшая на огненных нитях, теперь похожая на сломанную куклу… но, по крайней мере, ты дышишь.       Пришлось обыскать твои куртку, кобуру и напоясную сумку, вместе с моими, наших запасов лекарств хватит подлататься сейчас, и на некоторое время ещё. Может быть, мы ещё вернёмся в город, в таком случае, заберём вещи и оружие из тайников.       И вот, в тишине, обрабатывая раны твоего безжизненного тела, я, наконец, почувствовал злость. Знал, что так и будет, она настигнет, неотвратимо, и после опустошенности, холодной отстранённости, она пришла, вспыхнула, как пламя: Зачем?! Зачем я связался с тобой, живым мертвецом, бесчестной воровкой?! На что надеялся?       Не бесчестной — мелькает мысль, и я сам удивляюсь ей.       Выдыхаю, опуская руки и пытаясь успокоиться. Ты сдержала каждое из своих слов, и даже выполнила просьбу: пощадила Одо…       Наконец, смирившись, я продолжаю терпеливо устранять повреждения имплантов…       Закончив, поднимаюсь с края кровати, собираясь уйти в ванную и заменить повязки своих ран, но зачем-то решаю оглянуться…       Имея возможность спастись, вернулась за мной…       И понимаю, что стою, застыв, в темноте, рядом с тобой. Грязно-белый свет уличного фонаря льётся сквозь окно, пока ещё не занавешенное жалюзи, на бледное лицо и закрытые глаза. Моя работа завершена, и теперь с тобой всё в порядке. Но ты по-прежнему не приходишь в себя…       Моя же тень, будто покрывалом, окутывает твоё тело, медленно вздымающуюся грудь, серые руки, сложенные на животе, оголённые бедра и ноги… только что, методично обрабатывая порез за порезом, ожоги, порванные нити брони под рассечённой кожей, я вколол тебе инъектор, и всё это будто в трансе, не осознавая, что делаю… движения, привычные издавна — сколько подобных манипуляций я проводил с собой — и даже умиротворяющие… снял твои липкие от крови куртку и брюки, чтобы было удобнее работать… и только сейчас по-настоящему на тебя посмотрел…       Бледная, точно призрак, почти обнажённая… остались только бельё и майка с рисунком, сверкающим, как чешуя, в неверном свете, в такт твоему дыханию… вдох… выход…       Боги, как же давно я…       Качаю головой, прогоняя наваждение. Разум туманится, тело устало. Нужно провести диагностику и узнать… сколько ещё осталось. Уже игнорируя постоянный визг предупреждений об ошибках, я знаю и чувствую, что ещё несколько имплантов отказали. Но не успеваю отвернуться, вдруг понимаю, что ты открыла глаза, чёрные и пустые, поглощающие свет, точно колодцы, огромные на белом лице. Ты открыла глаза и смотришь на меня.       — Такэмура… — едва слышно, хрипло и потеряно-зовуще звучит в тишине. Тишине, теперь кажущейся оглушительной. Я уже не слышу ни гудение генератора снаружи, ни раздражающий треск фонаря, что сейчас единственный спасает нас от тьмы… Моя тень двигается, всё выше, и вот уже полностью поглощает тебя… страшный образ… но ты не отводишь взгляда и как будто даже не моргаешь… твоё лицо видно, по-прежнему хорошо, несмотря на темноту — мою самовольную тень… и вдруг я осознаю, что двигалась не она… а я…       Опускаясь на колени и протягивая руки…       Смерть была так близка, и я успел уже смириться и принять её… тогда, когда пришла ты. И сейчас, осторожно касаясь лица, мягкой тёплой кожи, гладя волосы и шею, я, наконец, понял, что был рад увидеть тебя в тот миг, и сейчас, видя что ты жива, я рад и благодарен, сердце, словно с новой силой, бьётся в груди, в голове стоит шум, но, уже не обращая внимание на боль, я чувствую удовлетворение и покой. Чувства такие желанные, то, именно то, по чему я так отчаянно тосковал…       Ты позвала.       И я не смог уйти… я последовал на зов.       Обхватывая шею сзади, зарываясь пальцами в волосы, обнимая сильнее, притягиваю к себе. Целуя мягкие губы, горькие от каменной пыли, пахнущие кровью и жжёным металлом… но всё это не имеет значения, я чувствую твои пальцы, впивающиеся в мои плечи, твои руки скользящие по груди, животу, уже под рубашкой… так быстро… ты отвечаешь!       Я невольно усмехаюсь — кто бы мог подумать, куда нас приведёт это путешествие, Ви — сильнее, с пробуждающейся жадностью сжимая тебя в объятиях, с отчаянной яростью целуя, с всё большим ощущением, что этого мало, и поцелуев и объятий, дыхания, жизни! Больше! Напиться тобою, забрать всё, пусть отравленное, пусть гибнущее и гибельное! Ничего другого не надо! И весь мир и все мысли, подозрения и презрение, обиды и память — всё, всё пусть канет в эту бездну!       Бездну — я на миг замираю, оторвавшись от ставших такими необходимыми губ, тяжело дыша, неожиданно чувствуя твоё тело под своим, твои ноги, обвившие бедра, и чуть отодвигаюсь, приподнявшись на локте, над тобой, желая посмотреть. Ты также застыла, будто в непонимании, и только широко раскрытые глаза по-прежнему, не мигая, смотрят на меня, чёрные в темноте — бездну этой души!       Ты смотришь, словно понимая и принимая, без слов, одобряя все эти мысли. А может — может ли такое быть? — думая также?       Но мои пальцы уже самовольно гладят бархатистую кожу живота под майкой, чувствуя как твердеют мышцы в ответ на прикосновение… вот выступы рёбер, и выше… бюстгальтер! Проклятая одежда! Почему её так много когда не надо?! И толку от всего этого, если оно всё равно не защитит от пуль?!       А теперь и от меня…       Невольно рычу, вцепляясь в ненавистную ткань, мешающую, ненужную, отвлекающую сейчас, и вдруг слышу тихий смешок…       Ты улыбаешься — и холод обдаёт нутро — насмешка?! Всё-таки очередная издёвка, это всё?! А я поверил! Глупо, как же глупо верить в то, что даёт этот город! Всё искусственно и лживо…       Ты, должно быть, увидела моё лицо — или всё-таки прочитала мысли? — потому что приподнялась одновременно с моей попыткой отодвинуться, но оказалась быстрее… и я снова увидел бездну, так близко, глаза вновь смотрящие серьёзно, и полные… я не могу найти слов… принятия? Тепла? Будто хочешь поддержать меня… Просьбой? Будто жаждешь этой связи…       Но как поверить? И почему я? У тебя больше никого не осталось?       — Зачем ты вернулась, Ви? — лишь слыша свои собственные слова, понимаю, что спрашиваю вслух.       — Горо… не надо… — по-прежнему хриплый голос, вызывающий теперь ноющую досаду.       И опять фамильярно… но о каком уважении может идти речь теперь — пытаюсь отстраниться, садясь на постели, но ты удерживаешь, кладя руки на мои плечи.       И что дальше? Это всё? Ты не ответишь. Что ж, как пожелаешь…       Опускаю взгляд. Смотреть в бледное лицо больше нет желания… Ты не ответишь, потому что ответ известен и так. Хочешь использовать дальше? До последнего? Как зверь в агонии кусающий всё, до чего сможет достать, остервенело дерущийся за любую возможность выжить… я для тебя лишь средство. Пытаешься завлечь, заставить отречься от всего знакомого, ценного, некогда святого, подчиниться тебе? Хочешь затянуть в эту грязную тьму, сделать меня таким же, как ты? Сейчас, в момент наибольшего сомнения, мига слабости… предательства, одиночества и сгустившегося тумана… Ты — соблазн и порок, воплощенный эгоизм и вседозволенность, настоящая дочь этого города, этой культуры! Как можно было забыть!       — Средство, — отчего-то с трудом выдавливая из себя слова, хриплю я, — Точно также как и ты. Для меня.       Успеваю заметить твои глаза, раскрывшиеся в удивлении, дрогнувшие приоткрытые губы, и сам вдруг будто ощущаю эту боль, боль, как от удара.       — А что же, ты верила мне?       И всё же… ты вернулась за мной…       На миг твой взгляд перемещается куда-то в сторону, но, склоняя голову, я никого не вижу. А, бакэнэко, наш невольный спутник?.. Интересно, что тебе говорит он?       Но миг проходит, и я понимаю, что схожу с ума… Где я? С кем? И что делаю? Смотрю на свои расстёгнутые рубашку и брюки — когда ты успела?.. Я думаю о мужчине, который будет наблюдать… и наблюдает… нашу близость… и называю его котом-демоном? Безумие. Почему я вообще здесь?       И ответ, конечно, передо мной… Я всё вижу, и всё понимаю, я знаю, что ты — зло, ты — отрава… но как же хочется сдаться… сейчас… ведь теперь, живой мертвец, точно такой же, как и ты, я это могу… обесчещенный, проклятый, так, что даже смертью не искупить содеянного… Я, я сам, эгоистично, не хочу уходить, и ты же — чувствую дрожь в руках, всё ещё удерживающих меня, и вижу морщинки, пролёгшие между бровей — тоже не хочешь? Ты поверила. Также как почему-то поверил и я. Честная воровка, пёс, кусающий хозяина - и то, и то смешно. Мы поверили в невозможное, Ви. И в этом оказались похожи, и поэтому по-настоящему не сможем друг друга ранить.       — Ответь же, Ви. Зачем?       Ты снова смотришь на меня, по-прежнему хмурясь.       — Я…       И замолкаешь. Секунды, долгие, как вечность, я жду ответ, а ты всё молчишь, как будто не уверена, что стоит продолжать. И вдруг неожиданная решимость вспыхивает в твоих глазах, такая, какая встречается у тех, у кого не осталось уже больше ничего, кроме жизни.       — Я не могу вас потерять.       Даже немного теряюсь, желая, но не ожидая этих слов, последние подозрения отступают, и похолодевшее нутро обжигающе наполняется теплом.       — Да, — отзываюсь я, не желая и боясь прервать наш разговор. Нужно, нужно узнать до конца, убедиться! Обрести хоть крупицу надежды… — Но почему?       Жестокий допрос. И я сам чувствую и понимаю это, неожиданно даже ощущая вину, видя печаль и тоску в твоём взгляде.       — Потому что… — кажется, я навсегда запомню эту ночь, и этот мутный свет фонаря за окном, выбеливающий лицо, и бездонные глаза, вглядывающиеся внимательно, будто в желании запечатлеть каждую деталь, оставить в памяти на сколько хватит жизни, полные, точно горечью, что всё ещё чувствуется на губах, сожалением и обречённостью, и слова, которые перевернули, показалось, весь мир, — вы стали важны… я… кажется, я полюбила вас. Горо Такэмура.       До этого согревшееся нутро окатывает холодом, и страхом, и надеждой: это правда? Пусть это будет правдой! Пусть в этом мире будет что-то ещё кроме расчёта, предательства и грязи. Как бы я этого хотел! Именно этого я так хотел…       Мы оба одиноки и обречены. Но не это ли, наконец, позволяет нам попытаться найти спасение, забвение в том, кто рядом? Не это ли позволяет нам бесстрашно говорить, наконец-то, говорить то, что в самом деле на сердце… вспомнить, что оно ещё есть?..       Но ты уже не ждёшь ответа. Ты отвернулась, ожидая казни, собираясь подняться с постели и уйти. Должно быть твой демон смеётся сейчас над тобой.       Но он — это не я.       Теперь я быстрее! Я двигаюсь вперёд, обхватываю твои плечи, лишая возможности бегства, и прижимаю к себе отчего-то дрожащее тело, голову, гладя — к груди, чтобы ты слышала бешено бьющееся сердце.       Ты и не сопротивляешься. Не хочешь? Больше не видишь в этом смысла? Будь, что будет. Что ж… воровка…       — Да, — шепчу я, склоняясь и целуя твои волосы, пахнущие гарью, — ты средство. Средство спасения. И ты спасла меня сейчас. Ви.       Ты будто задрожала ещё больше, услышав меня. Надеюсь, что поняв. И касаешься моих рук, отодвигаясь, мягко, не желая поднять головы, хотя я тебя уже и не держу. Несколько мгновений мы сидим в темноте и тишине, друг напротив друга, касаясь только пальцами чужих ладоней, едва-едва. Новый бессловесный разговор, но теперь я чувствую тепло, я чувствую связь и больше не опасаюсь, не подозреваю и не жду удара. Я понял, что сегодня желанное обрету не я один.       Снова наклоняюсь, проводя ладонями по твоему лицу, убирая волосы, гладя, вытирая следы слёз. Этот разговор, и эти признания — слишком. Да, я понимаю, Ви. И ты не слаба. Ты сильнее многих, кого я знал. Уж точно сильнее меня самого. Слезы это не слабость. Тому, кому веришь, их можно показать. Я же уже забирал тебя из царства мёртвых, и видел живой труп, и видел тебя, улыбающуюся лукаво, как кицунэ: «Что же вы, Горо?», смеющуюся со мной и надо мной, со страстью защищающую принципы и своих людей… Я помню всё, с каждым новым мигом ценя всё сильнее… Казалась бесчестной воровкой, но оказалась достойнее многих, кого я знал… Так что же тебе скрывать? Ты думаешь меня смогут отвратить слезы?       Наконец, ты вновь посмотрела на меня, глазами, сверкающими от слез, но теперь с улыбкой на губах… теперь уже с покоем на душе, верно? По крайней мере, на эту ночь.       — Мне всего лишь показалось забавным, как невозмутимого Горо разозлил бюстгальтер.       Сам невольно усмехаюсь, в который раз удивляясь абсурдности всей ситуации.       — Скорее мысль, зачем он вообще нужен.       — Вам нужно объяснить?..       Позволять продолжаться этому безумному разговору я больше не хочу. Снова обхватывая затылок, почти со злостью впиваюсь в губы. Ты лишь успеваешь вдохнуть от неожиданности.       Хватит! Достаточно! Надоело ждать! Стягиваю с тебя проклятую майку, почти не отрываясь от поцелуя, гладя спину, изгибы бёдер, живот, обследуя твоё тело, часть за частью, жадно, будто в последний раз… вскоре вслед отправляется и бюстгальтер. Укладываю тебя на постель, с трудом отвлекаясь от губ и языка, поцелуями спускаясь вниз. Почти забытое ощущение нежной кожи, груди, ложащейся в руку, соска уже твёрдого от возбуждения, тела отзывающегося дрожью на прикосновение… Стон, от которого жар овладевает теперь и мной. Сумбурное избавление от оставшейся одежды, быстрые, всё более рваные движения, каждое прикосновение отдающееся восторгом и болью, тоска и желание большего. Большего! Стать ещё ближе, одним целым, вместе кричать и дышать! Столько прошли, и ещё столько пройдём, столько исследуем! Яркие сцены борьбы и покоя, фейерверком вспыхивающие в голове, забытые слова, звенящие в ушах, и всегда одно лицо перед глазами, то с улыбкой, то в слезах, той, которая напомнила, подарила возможность снова жить. И ты здесь, ты даже не сон. Кожа касается твоей кожи, гладкой и скользящей, как шёлк, где-то далеко болью от прикосновения горят необработанные раны, но эта боль лишь вплетается в поглощающий водоворот, растворяясь в нём, заставляя острее, ярче чувствовать каждое касание, движение, вздох… Импланты греются и обжигают, сотни сигналов монолитным гулом стоят в голове… но всё это неважно! Неважно! Ничто не пересилит желание, волю… не зря так долго я её тренировал… измученные неравной схваткой, не успевшие ни исцелиться, ни отдохнуть, в остервенелом безумии, страсти, агонии, предчувствуя уже скорый конец, мы будто впились друг в друга, в безрассудстве упования, в неистребимом желании жить — это я чувствую, и, знаю, чувствуешь ты, — переплетая руки и ноги, языки и дыхания, сами тела, словно только это и держит нас ещё здесь, на это свете…       Обречённые оба… похожие… и обрётшие друг друга только в самом конце…       Ты вздрагиваешь и резко выдыхаешь, когда рукою провожу внутри вдоль бёдер, коленом раздвинув твои ноги, и погружаю пальцы в горячее нутро… сок течёт по ладони, и ты выгибаешься, задыхаясь, двигаясь в ответ на моё движение. Наклоняюсь к груди, ловя губам сосок, обводя его языком и кусая, большим пальцем раздвигая складки внизу и продолжая гладить бугорок, набухающий, пульсирующий… твои стоны теперь уже заглушают всё, твоя рука иступлено стискивает моё плечо, давя, заставляя придвинуться, другая же сжимает, двигаясь, мою и так уже твёрдую от желания плоть, склоняя, направляя в себя… упираюсь, чувствуя тёплую влагу… движение твоих и моих рук… и кажется весь мир исчезает, я навсегда забываю от нём…       И вот замираешь, застывая, содрогаясь — я не отнимаю рук, лишь подчиняюсь, ещё ближе двигаясь к тебе, прижимая своим твоё выгнувшееся тело — и срываешься в грудной, дрожью отзывающийся во мне самом, крик.       — Горо! — призывно приоткрытые губы и лихорадочно блестящие полуприкрытые глаза, — Пожалуйста!       Наклоняясь и вновь целуя, вхожу в тебя, перехватывая выдох-стон. Влага и упругое тепло, обхватывающее, сжимающее, возбуждающее ещё больше… и, как дышать, необходимость, двигаться… Сильнее! Глубже! Прижимая к себе, пальцами впиваясь в бедра… Я забыл, я, кажется, уже забыл, что значит желание обладать, сладость ответа…       И горечь неизживаемой мысли, что уже, только получив, теряю навсегда…       Тебя забирает демон… сейчас… даже сейчас, когда ты — моя…       Рука ласкает твою грудь, и я чувствую твои пальцы, вцепляющиеся в плечи, царапающие спину, заставляющие придвинуться ближе, двигаться ещё быстрей…       Волна поднимается внизу живота, разливаясь по всему телу, до боли и онемения, буря эмоций, которые даже не назвать… я не смогу сейчас… я слышу твои стоны, вижу губы, приоткрытые и припухшие от поцелуев, и глаза, чёрные в белом свете и непостижимые, как бездна. Ловлю срывающийся с твоих губ крик, когда начинаю двигаться ещё сильнее, хрипя и рыча сам, ощущая лишь сгусток плазмы вместо сердца и огненные нити под кожей вспыхивающие от каждого твоего прикосновения…       Отпустить? Отдать это счастье, восторг, потрясение, боль? Нет! Нет, не может быть и речи!       — Ты — моя! — хриплю тебе на ухо, и это всё, что успеваю сказать, из того, что хотел: обещание сберечь, угроза демону, надежда на жизнь… как волна достигла своего пика, и слов больше нет, не осталось и мыслей, только всепоглощающий огонь, только горячее тело в руках, только твои пальцы, сдавливающие до сладкой боли, твои лицо и волосы, шея, губы, бедра, грудь. Забвение. И весь мир растворившийся в нем. Упоение. Экстаз. Невозможность, кажется, даже дышать… и быть медленно возвращённым из забвения твоими поцелуями, теперь долгими, нежными, ласковым прикосновением рук — разве может ждать что-то лучшее с этой стороны жизни? Теперь уже другой… совсем другой…       Пусть будет так, пусть будет бездна, ждущая меня в этих глазах, пусть будет покой темноты… и всё остальное исчезнет в ней. Я сдаюсь. И хочу только одного: пусть и ты будешь там вместе со мной. В этом мире, или ином, не имеет значения. Мы не расстанемся, Ви. Не можем расстаться. Помни, куда пойдёшь ты, последую я…