Точка невозврата

[POV Ви???]

      «Я встретился с Сандаю — несмотря на разногласия и уязвлённую гордость, он, кажется, тобою впечатлён. Спасибо, что всё же сохранила ему жизнь. Ханако-сама дала мне поручение, результат которого принесёт пользу нам всем. Но для его выполнения мне нужно вернуться в Японию. Дождись моего возвращения, пожалуйста, Ви.»       «Как ты, Ви? Ответь.»       «Где ты, почему не отвечаешь?»       «Ви, ты в порядке?»       «Ты жива?»       Лжец. Как я и говорил. Верная шавка всегда бежит к хозяину. Даже если он её и бьёт.       Особенно, если бьёт.       Не будет больше никаких слов. И не будет больше Ви для вас всех.       Только для меня.       Удаляю сообщения, одно за одним. Ты нам не нужен. Нам не нужен никто.       Заблокировать контакт.       Отдыхай теперь. Ты это заслужила. Мгновение покоя и красоты на грани смерти.       Слепящее закатное солнце и соленный морской бриз. Океан, алый и горький, полосами крови нарисованный вдалеке.       Знаешь, я ведь поэт. А как ещё ты думала пишут песни? И могу видеть красоту… могу наслаждаться ею…       Ви. Почему ты считаешь меня чудовищем?       — Джонни… — выдох-хрип.       Щекой и плечом чувствую тепло нагретого асфальта, ещё не открывая глаза, лежу, не в силах двинуться… как бы не хотелось… боль отступила, но не отпустила до конца. Плохо понимаю, где я, но уже слышу далёкую музыку и голоса, рокот волн, кожей ощущаю солнечные лучи…       — Вставай, Ви.       Слышу твой голос, такой спокойный, учитывая, что… мы чуть не умерли… и послушно открываю глаза. Передо мной действительно асфальт и полосы оранжевого закатного света.       С трудом встаю, держась и опираясь на ограждение балкона. Ноги все ещё дрожат, да и руки едва слушаются, не помогут, если буду падать. Но всё же поднимаю глаза и вижу океан.       — Как красиво… — выдыхаю невольно, я и вправду так давно не видела побережья… не обращала внимания… бледно-голубое небо в росчерках розовых и алых облаков, сверкающая гладь воды, оранжевый круг солнца, опускающийся к далёкому горизонту, — кажется, как никогда…       — Да, закат в Пасифике. Ни с чем не сравнимый вид.       Свежий ветер касается кожи и развивает влажные волосы. Тело снова пробирает дрожь.       И правда, Пасифика. Надо же.       Только сейчас понимаю, что держу в руке баночку таблеток Мисти и перевожу взгляд на тебя, как обычно курящего, глядящего вдаль. На твоих глазах очки, и точно сказать, что ты смотришь на океан перед нами, я не могу.       Что ж… всё понятно.       — Спасибо, — хриплю, не узнавая свой голос.       — Не за что, — кривишься в ухмылке, — не мог же я тебя там бросить.       «Не могла же я здесь вас оставить». Вспоминаю собственные слова, и глубоко вздыхаю. Господи, как же хорошо дышать!       — А ты, Ви, — неторопливо, будто в задумчивости спрашиваешь вдруг, — поступила бы также? Со мной?       — Что за вопросы, Джонни? — голова ещё не прояснилась, и мысли путаются, сердце бьётся в рёбра так, что, кажется, вздрагивает всё тело, и ноет, теперь уже не переставая. Я не хочу и не могу сейчас думать, пытаться понять твои заморочки, — Это, что, какой-то тест? Типа «Проверьте крепость вашей любви»?       — Просто ответь, Ви.       Невольно кривлюсь, пристально разглядывая твой профиль. Ну что тебе надо? Мне, блядь, плохо, Сильверхэнд!       Медленно вынимаешь сигарету изо рта, выдыхаешь струю дыма, не отводя взгляда, скрытого чернотой очков, от океана. Твоё лицо, руки, дым, одежду свет заходящего солнца красит в тёмно-оранжевый, мрачный, кровавый цвет. И сейчас ты больше, чем обычно, похож на маньяка.       Ты — террорист и убийца. Сколько невиновных погибло при взрыве башни Арасака? А сколько — потом, при разборе обломков? Знаешь ли ты, как долго ещё мы, кочевники, платили за твою прихоть своими жизнями? До сих пор проявляются следы облучения в наших детях. И ты спрашиваешь, прикрыла бы я тебя? Да я бы первая всадила пулю тебе в лоб! Но…       Я узнала тебя.       — Раздумываешь, стоит ли этот обдолбанный мясник жизни? А чем вообще, если подумать, отличаешься от меня? — поворачиваешься ко мне, на губах — лёгкая улыбка, а стекла очков непроницаемы и черны, как бездна. Медленно качаю головой, переводя взгляд на умиротворяюще накатывающие на пляж океанские волны. Если ты не видишь разницы, то и не поймёшь, — Ты убиваешь, также как и я.       Долгая тишина повисает между нами, я не хочу и не буду отвечать, просто стою, слушая стук собственного сердца, оно шумит в ушах, почти как прибой, умиротворяя, усыпляя.       — И всё-таки сопротивляешься…       Поворачиваю голову, удивлённая твоими словами, и сталкиваюсь с оценивающим взглядом чёрных прищуренных глаз. Глядя в них невольно вспоминаю холод, обжигающий спину, воду под пальцами, раскалывающую голову боль, серое небо и вкус крови, соленный, горький до тошноты, и одновременно то, чего никогда не видела: грязь и зелень незнакомой листвы, серое лицо сослуживца, запах горелого железа, плоти и пороха. Холод, боль и страх… то, что никому никогда не пожелаешь пережить…       — Ты помнишь свою смерть? — потрясённая видением, спрашиваю теперь я. Руки всё ещё дрожат, как и ноги, но, облокачиваясь на парапет балкона, упорно пытаюсь держаться. Нельзя падать. И сознание терять тоже нельзя, — Как это было?       — Холод, боль и страх, — голосом пробирающим до мурашек повторяешь мои собственные мысли. Интересно, можешь ли ты слышать… думать их? — Хотя, может быть, это была твоя смерть.       Коротко улыбаешься, по-прежнему не отводя взгляда. Ты тоже помнишь то, что с тобой не случалось?       И вновь память возвращает твоё лицо, сквозь агонию и цифровой шум ты склоняешься ко мне, берёшь за руку… и пусть даже это моя фантазия, я чувствую прикосновение. И оно успокаивает. Последнее чувство — умиротворение. Боль уходит, и свет гаснет. Но я не одна… в наступающей темноте я не одна…       И это — тоска и благодарность наполняет сердце — то, чем бы я хотела поделиться с тобой… с любым человеком. Что бы ты не заслужил, ты не умрёшь один. Не останешься один на один с этим ужасом…       — Да, — отвечаю, наконец, хрипло, — если бы такое случилось, я бы не оставила тебя.       По крайней мере, знай, что кому-то жаль тебя, и этот человек попытается тебя спасти…       За эти дни, что провели вместе, я узнала тебя, Джонни Сильверхэнд. Советуя и выручая, поддерживая, беспокоясь обо мне, ты неожиданно оказался хорошим напарником… хотелось бы даже сказать — хорошим другом, но не думаю, что ты относишься ко мне также. Несмотря на твой мудацкий характер, импульсивность, предвзятость к людям, ненависть к корпорациям и циничность, сумев немного отделить тебя настоящего от того, каким тебя запомнили, я даже скажу, что ты начал мне нравиться. Но это, конечно, не значит, что я одобряю твои методы.       — Спасибо, Ви, — отзываешься негромко, мягко, без привычной саркастичной ухмылки, так, что я, наконец-то верю в искренность твоих слов, и даже выражение лица и твой взгляд смягчаются, — Я тебя тоже.       Удивительно. Смотрю на тебя так, будто вижу впервые. Другой человек. Плавные движения, пристальный, серьёзный взгляд, без обычного прищура. Голос бархатистый, низкий и уверено-спокойный, такой, что вызывает дрожь… но не от страха. Кажется, теперь понимаю, чем ты цеплял, Джонни. Таким ты можешь быть?       — Ты думала о том, что останется после, Ви? — возвращаешь меня из глубин мрачных мыслей вопросом не менее мрачным. Вновь сосредотачивая взгляд на тебе, чуть опускаю голову в знак согласия. Думала, Джонни, и если бы ты знал сколько раз… — Где-то на нефтяной помойке закопан мой скелет. Это он — всё, что осталось от настоящего Сильверхэнда? Или я? Но я жив только, когда захватываю чужое тело. Так я ли это? Тот самый Джонни? Всё больше думаю, что нет.       Такие сложные вопросы. И сейчас я точно ничего не смогу тебе сказать. Даже в лучшие времена вряд ли бы смогла… Что есть мы? И что за конструкты записывают Арасака? Есть ли душа, Джонни? И личность — это она?       Да, Сильверхэнд мёртв. Уже пятьдесят лет. Ты ли — он? Я не знаю. Была бы Ви, новая Ви, окажись я на твоём месте, мной? Те же мысли, та же память, черты характера… но ведь я была бы уже мертва… я — та, которая сейчас… а та, другая Ви — чужачка для меня…       От этих безумных рассуждений только сильнее начинает болеть голова.       — Помнишь, — продолжаешь ты, видимо, догадавшись, что на прошлый вопрос уже не получишь ответ, — я говорил, о том, чего нет страшнее?       — Да. Потерять себя.       Киваешь.       — Но сейчас я думаю, — вдруг поворачиваешься и наклоняешься, словно хочешь лучше видеть моё лицо, — может быть, чип наш шанс? Вместе сделать то, что не сможем поодиночке.       — Что именно, Джонни, — хмурюсь и с горечью усмехаюсь. Кажется, ты совсем поехал. Что мы можем, я, одной ногой стоящая в могиле, и ты, живущий, пока живу я, — обнулимся окончательно? Расхерачим к чертям все башни Арасака? Заживём счастливой семейной жизнью? Что?       — Мы спасём мир.       Молчу, пытаясь осознать твои слова, воспринять их серьёзно. Но бесполезно, спустя миг уже начинаю хохотать, хотя горло ещё саднит. Искренне. До слёз.       — Серьёзно? Мы с тобой? Неудачница-воровка и рокер-торчок? — ещё усмехаюсь, задыхаясь, но ты смотришь мрачно, даже без улыбки. Ты правда веришь в это? Осознав, чувствую пробуждающуюся злость. Что за бред, Джонни? К чему? Что за идеалистические мечты? — Это может быть ещё получится у Альт или Ханако. В конце концов, Ёринобу. Но мы? Ты чокнулся, Джонни.       Снова прищуриваешься, как обычно, и понимаю, что мои слова тебя задели.       — Разве ты не хотела прославиться, Ви? Сделать что-то, чтобы тебя запомнили?       — Как тебя? — спрашиваю почти без эмоций, наблюдая, как кривится твоё лицо, — Нет, спасибо. Ты же слышал Ханако на параде. Они не признали, что это сделал ты. Просто эфемерные враги Сабуро взорвали башню, какие-то безымянные террористы. Ни кто, ни зачем. Твоё имя ещё всплывает в кругах наёмников, но лишь потому что ещё осталось несколько живых, кто помнит тебя лично. А потом? Что будет потом, Джонни? — ты не отвечаешь, брови сдвинуты, а губы сжаты почти в линию, лишь глаза по-прежнему неотрывно смотрят на меня, — Нет. Мне не нужна такая слава.       — Что ж тогда? — почти шипишь, и я понимаю, что ты злишься, действительно, по-настоящему, это не насмешка, и не игра. Тебя так задела правда? Или то, что я не хочу верить в твою мечту? — Вернёшь свою жизнь, обнулишь меня и отправишься с корпоратом с Японию? Хэппи-энд. Такой твой план? Ты думаешь, он не обманул? Нужна ли ты вообще ему теперь, когда появился шанс вернуть его ебучую корпоратскую жизнь? Подумай, Ви. Вечно создаёт вам проблемы эта ваша тёлочья жалость: «Моя любовь откроет ему глаза». Ну, конечно, ведь никто до тебя до этого не додумался. Будь пай-девочкой, делись, отдавай, помогай, поступай так, как хочешь, чтобы поступили с тобой. Но никто не говорит, что не всё помощь, что ею кажется, и что иногда выебать хотят, просто потому что хотят выебать. Ты — доверчивая дура, намечтавшая хер знает что, а он ничего не обещал.       От неожиданности смены темы теряюсь, даже не зная, что сказать. Слова, жестокие и… правдивые… похожи на удары, один за другим. Ведь ты сказал именно то, о чём я думала… чего боялась, и на что, действительно, тайно надеялась…       Вот значит как? Мы нужны друг другу, чтобы топтать чужие мечты? Этого ты добиваешься, Джонни?       — Он обещал вернуться.       — И что? — теперь уже ты смеёшься, холодно и пренебрежительно бросая слова, — Куда, к кому, зачем?       Молчу. Те же вопросы я задаю себе. И ответов на них нет. Я не знаю, Джонни. Просто… хочу верить.       Я так хочу верить…       — Ясно… — хмурюсь, усталость и измождение, ещё не прошедшее после приступа, мешают думать и сразу пробуждают злость. Опять обман. Как же надоело! У меня нет сил, чтобы ещё и разбираться в твоих интригах. Сука, ведь мы умираем, Джонни! Ты правда думаешь, что сейчас время воевать? Думаешь, ты справишься лучше меня? — Нет. Угрозами или уговорами, как хочешь, добровольно ты нихрена от меня не получишь! То-то я смотрю, ты охуительно добрый последнее время. Типа помогаешь, типа хочешь дружить. Но я знаю, видела, какой ты на самом деле!       — А! Теперь ты не доверяешь мне? — рычишь, хищно ухмыляясь, и шагаешь в мою сторону, — Несколько минут назад обещала закрыть от пуль.       В полумраке комнаты заброшенного отеля даже особо негде стоять из-за мусора и разбитой мебели. И чтобы приблизится тебе вполне хватило два шага.       — Несколько минут назад, — сама уже почти кричу, едва сдерживая ярость. Теперь её подпитывают ещё и обида, и вина, — ты не просил дать тебе тело! Меня предупреждали… меня же предупреждали, и Хельман, и Такэмура… Какая же идиотка! Повелась! Я ведь правда поверила тебе!       Здесь долгие месяцы было твоё убежище, здесь ты оставил своё прошлое и память, здесь начал свою месть. И мне жаль, правда, жаль того человека. Но, Джонни, не тебя. Не то, чем ты стал!       — Действительно идиотка, — наклоняешься, нависая надо мной угрожающей тенью, — нашла кого слушать, Арасака! Об этом я и говорил, втюрилась и готова верить любому слову, ты на поводке! Подумай, если бы хотел забрать твоё тело, я бы уже сделал это!       — Может быть, ты и пытался. Что таблетки Мисти делали в моей руке?       Замираешь, будто застигнутый врасплох моим вопросом. И вдруг отворачиваешься, делая пару шагов прочь, в бешенстве, сжав кулаки, и снова поворачиваешься ко мне.       — Ты, сука, серьёзно, Ви? — вновь видя твоё пестрящее помехами лицо, невольно напрягаюсь и собираюсь, готовясь к нападению, — Я не хочу убить тебя. И предать не хочу. Никто не заслуживает того, что происходит с тобой. Никто не заслуживает такой долгой и мучительной смерти. И больше всего меня бесит, что причина — я, я против воли делаю это с тобой. И не могу остановиться. Не могу помочь тебе. Поэтому прошу, — снова шагаешь ко мне, но только лишь касаешься плеча, на лице хмурое, напряжённое выражение, без обычной ухмылки, и я ловлю себя на мысли, что действительно хочу поверить тебе, — именно прошу, помоги мне. Выпей таблетки, дай мне свободу, я знаю, как решить нашу проблему быстрее. Бестия поможет.       — И как же? — отрезвляю себя, напоминая, чем закончился последний такой твой план, — Какое решение ты снова нашёл, Джонни? Думаю, то же, что обычно. Я, знаешь, пожалуй, не поверю тебе. Не хочу очнуться в эпицентре нового ядерного взрыва.       — Да не будет никаких, блядь, взрывов! — в ярости рычишь ты, отмахиваясь и снова начиная мерить комнату, как бешеный зверь, — Не пойму, какого хуя! Ты же сама сказала…       — Я уже доверилась тебе, Джонни! И ты уже подставил меня! Я, — перебиваю, понимая, что уже всё, больше молчать не могу и не хочу, пусть мы убьём друг друга, но я выскажу всё, что думаю, — сука, понадеялась, что ты что-то понял, встретив и выслушав людей из своего прошлого, увидев последствия своих дел, задумался о прожитой жизни! Но ты!.. — взмахиваю руками, указывая тебе на тебя самого. От волнения и резких движений голову словно обдаёт кипятком, воздух застревает в горле, но злость сильнее, и, с силой вдохнув, я продолжаю, — К чёрту! Нет, мне не нужны возможности. Мне нужна только моя личность, без чокнутых террористов и их ебанутых мыслей! Спасибо, что напомнил, Джонни, ты — мудак, эгоист и поехавший торчок! И всё, что делаешь, делаешь только для себя и своей выгоды!       После такой долгой и гневной тирады наступившая тишина кажется оглушительной. Ты стоишь, поодаль, молча глядя на меня, и только цифровой шум в полумраке комнаты выдаёт твоё присутствие.       — Вот, значит, что ты думаешь, — голос холоден и тих, так, будто ты вдруг растерял весь свой запал, — Но с чего? Что вообще плохого я сделал тебе, конкретно тебе?       — Кроме того, что ебешь мне мозг, обдолбался, нажрался и едва не угробил нас в последний раз, когда я отдала тебе тело?! Ты может не знаешь, — сиплю, — но говно за тобой после взрыва убирать позвали кочевников. И моя семья была среди них. Баккеры. А потом мы медленно умирали от облучения, один за одним, пока остатки не были вынуждены присоединиться к Змеиному народу. Просто чтобы выжить, Джонни… Я ушла, когда поняла, что от моей семьи уже не осталось ничего.       Наконец! Такое приятное чувство, почти облегчение, наконец, высказать то, что копилось так долго. Лишь узнавая о тебе больше, вспоминая рассказы матери, я поняла, что это ты виноват в нашем горе. Винишь корпорации, но чем ты лучше?       И вот ты слушаешь, и, кажется, терпеливо. Но едва только открываешь рот, понимаю, что всё бесполезно. Любые объяснения и слова… Да срать тебе на них, Джонни!       — И что? Разве я заставлял их идти на руины башни? — складываешь руки на груди, облокачиваясь на оконный косяк. Слабый свет ещё струится с улицы сквозь провал, подсвечивая твой силуэт со спины, и падает так, что на миг мне видится тень, — Ты совсем тупая, если не понимаешь? Вы были дешёвой рабочей силой, в количестве достаточном и не такими важными, чтобы можно было пожертвовать. Вини корпоратов, Ви. Не меня. На тот момент я уже был мёртв.       — Серьёзно? — выдыхаю в неверии. Охереть. Ни капли сомнения или сочувствия, ни какой рефлексии, — Ты сейчас серьёзно говоришь это?       На что я вообще надеялась? Ты действительно, чёрт возьми, как Такэмура! «Я делаю то, что должен, и пусть весь мир горит!» Да вы, ёбанные фанатики, больше похожи, чем думаете!       — А что ещё ты хочешь услышать? Что мне жаль? Да чёрта с два! Это необходимо было сделать!       Поносишь корпорации, но, блядь, такой же: жестокий, безразличный, ставящий цель выше всяких средств! И что же ты хочешь изменить? Какой будет мир, который ты «спасёшь»? Ты, сука, не лучше их!       — Да, о взрыве мы сообщили поздно, и многие не успели эвакуироваться. Но какая теперь уже разница. Башня стоит, как была. А людей вокруг снова, как тараканов. И никто не думает и не смотрит вокруг. Прямо как ты.       Снова вспоминаю слова Такэмуры, о том, что нового порядка взамен существующего мы не предлагаем — и меня приписали к тебе, в ебучие анархисты — не можем предложить… И теперь ясно вижу, почему.       — Да, так и есть! И к чёрту! — всё, достаточно, не хочу больше ни слышать, ни говорить. Просто увольте меня от этой херни! — Что ещё тебе надо, Сильверхэнд? Я ответила. Сколько еще ты будешь отнимать наше время, плюясь ненавистью и задавая одни и те же тупые вопросы?       Вдруг снова приближаешься, неожиданно. Два именных жетона слабо звенят на шеи, когда выпрямляюсь, тело невольно реагирует, готовясь к обороне. В замешательстве касаюсь их рукой… Несколько минут назад, до этой перебранки, ты показал мне тайник, два кусочка металла лежали на ладони, рассказал о начале своего крестового похода против корпораций… мягкий голос, удивительно непохожий на твой обычный, приятный в глубине ностальгии. Нормальный разговор, без перебранок. Ты можешь быть нормальным, Джонни? И всё же… как так получилось? Когда?.. Ты надел их на меня?       Безумие. Я схожу с ума…       — Я спасаю твою жизнь! — кричишь едва ли не мне в лицо, — А, нахуй! Мне ничего от тебя не надо! Хочешь, умирай, хочешь, жди, когда чип перезапишет тебя. Всё равно это скоро случится, — шагаешь ещё ближе, почти вплотную, но я не отворачиваюсь и не отступаю. Я не боюсь тебя! Ты — мудацкий рокер-неудачник, Джонни, подвинутый на теории заговора, ни лучше, ни хуже меня! Вижу, так близко, заросшее лицо, кривящееся в ухмылке, щурящиеся чёрные глаза, безжизненные и беспощадные, и кажется, что металлические пальцы снова сдавливают затылок, — Лично я не потеряю ничего.       — Рада, что ты не будешь скучать, — обнажаю зубы в улыбке, зло, точно в оскале. Как же ты мне надоел! Как же это взаимно, да? Руки трясутся, мечтаю только о том, чтобы сжать их на твоём горле. Но ты всего лишь набор цифр. И то что я чувствую — сбой имплантов. Ты никак не можешь коснуться меня! Тебя нет! Ты просто программа, ты не страшен! — Я тоже, Джонни, скучать не буду!       Рычишь, вдруг с силой толкая меня к стене. Я чувствую удар и будто не чувствую его, словно сама оступаюсь, падая, спиной врезаясь в стену.       Другая рука, тёплая, живая, ощущаю её своей кожей, локтем надавливает на ребра и горло, сильнее с каждым мигом. И лицо — в миллиметре от моего. Хочешь видеть, как я задохнусь? Но я не боюсь. Ты не настоящий. Ты не страшен!       — И что же ты сделаешь, — хриплю, ощущая, как воздух действительно уходит из лёгких, — цифровой огрызок?       — Думаешь, раз никто, кроме тебя, не видит и не слышит меня, я ненастоящий? Ты всё ещё думаешь так?       От последних твоих слов в груди холодеет, сквозь пламя ненависти пробивается страх. Вспоминаю окно, черноту за ним, и своё бледное лицо в отражении… своё, а рядом — твоё. Холодные металлические пальцы, сжимающие затылок, рвущие волосы…       Ты спрашивал, почему такой странный цвет, Такэмура? Чтобы забыть… моё тело, не слушающееся меня, бессилие и страх, захватывающий до онемения, до тошноты, разбитый лоб, и кровь на стекле…       Хотела поменять и лицо… но подумала, если всё пропадёт, пусть останется хотя бы лицо, и отражение напомнит, кто ещё я… чужим голосом и чужими словами… но всё же…       Самый страшный кошмар…       Улыбаешься, удовлетворенно, будто догадываешься, о чём я думаю.       — Я всё равно, — выворачиваюсь из твоей хватки, сжимая поочерёдно запястья стальной руки и человеческой, так, будто они существуют — я не слабее — медленно, преодолевая сопротивление, отводя их прочь, — не буду, пока это тело хоть на каплю принадлежит мне и слушается, делать то, что ты хочешь! Я не буду марионеткой!..       — Правда? Да что ты! Но ты — уже она. Беги скорее делать грязную работу за Арасака, как жалкая псина! Удивительно только, что твой ёбарь куда-то пропал. Хотя зная корпоратов, скажу, что скорее всего, он уже сдох…       Со всей силы, надеясь, что ты всё же почувствуешь, бью ладонью по лицу, ненавидимому, единственного оставшегося рядом…       Ведь ты прав. Несколько часов назад я умирала в грязи на асфальте. И Горо не было рядом. Ни Палмер, ни Джуди, ни Ривера, никого из моих так называемых друзей. Только ты, Джонни…       Ты ведь спас мне жизнь…       Но рука проходит сквозь призрак… потрясённая, я снова прижимаюсь к стене, а ты заходишься в смехе, искреннем и злом.       — Это работает в обе стороны, Ви. Я тоже в тебя не верю.       Что за чёрт?!       Твою мать, зачем вообще говорю с тобой, зачем трачу время на бессмысленный трёп! Зацикливаюсь на галлюцинациях… вот, они уже кажутся реальными…       Но нет, хватит, надо взять себя в руки! Ты не можешь мне ничего сделать! Ты не настоящий! Это тело моё! Эти мысли мои! Жизнь — моя! Иди нахуй, Сильверхэнд!       Судорожно щупаю карманы куртки, не отводя от тебя взгляда. Ни на секунду. Нет. Ты насмешливо смотришь в ответ, стоишь поодаль, расслабленный, вальяжный. Не боишься? Зря.       Я избавлюсь от тебя!       — К чему такие страсти, Ви? Я тебе не враг.       Чувствую, наконец, мягкий пластик упаковки…       Но не успеваю!       Стальные пальцы сдавливают горло, ещё сильнее прижимая к стене.       — Не волнуйся, осталось недолго. А пока… брось эту гадость.       Другой рукой разжимаешь мою ладонь, заставляя выпустить баночку. Злость и страх, наконец, сказываются, судорожно бьющееся сердце замирает на миллисекунду, сбиваясь с ритма… Но этого уже достаточно, чтобы весь мир, включая тебя, вспыхнул цветными помехами и мигнул, ненадолго пропав.       — Что ж ты? — хриплю, насколько позволяют твои пальцы под челюстью, когда картинка возвращается, и вижу твоё равнодушное серое лицо, — Хочешь убить, так убей! Хочешь тело? Подожди ещё несколько дней и получишь своё блядское тело! Возможно даже успеешь им попользоваться, пока не сдохнешь! А пока оно моё, у меня есть время, отвали и дай мне делать то, что хочу я!       — Нет, — ослабляешь хватку, но всё же не отпускаешь. Мои же руки вновь непроизвольно сгибаются от судорог и дрожат. Вдохи-выдохи походят на свист. Ты же тоже чувствуешь эту боль, Джонни? Смотришь на меня, пристально, но в глазах нет жалости, ничего человеческого, — После того, как ты так тупо бросилась за корпоратом под огонь Арасака, делать то, что ты хочешь, я тебе не дам, — слова ледяные, как пули, и похожи на приговор. И вот сейчас, именно сейчас, я ощущаю настоящий ужас, понимая, что никак не смогу тебе помешать… Ты управляешь телом, уже даже когда я в сознании. И нужно ли тебе в самом деле теперь моё разрешение? — Ты не в себе. Ты больна, Ви. И я — единственное адекватное, что ещё осталось в твоей голове. Ты обнулишься, а ему было плевать и будет плевать. Только я действительно забочусь о тебе.       — Правда что ли? — горько усмехаюсь, качая головой. Какая уже теперь разница, Джонни? Ты победил. Так прекрати свои игры, к чему они. Что тебе до моих мыслей и чувств? Оставь хотя бы их в покое. Не нужно уже убеждать меня в своей искренности и добрых намерениях, я увидела достаточно. Ты уже всё показал.       От бессилия и осознания происходящего накатывает апатия, боль ненадолго отступает, но всё равно даже просто поднять руки не могу. Да и что это изменит? Стою, с застывшей ухмылкой, просто глядя на тебя. Ты уже почти и не держишь меня, видимо поняв, что я больше не намерена сопротивляться, только ладонь всё ещё лежит на горле. Глаза непроницаемы и черны, но ты не отводишь взгляда, даже не мигаешь, и я будто падают в эти колодцы. Смотрю, понимая, что вот оно — моё будущее, тьма и холод, у которого нет конца…       — Я тоже чувствую прикосновения, — вдруг шепчешь, склоняясь ниже, так доверчиво и интимно, глядя в мои глаза внимательно, будто пытаясь что-то найти, от низкого мягкого голоса тело охватывает дрожь, — Не знаю, что это: наложение личностей или сбой чипа. Я чувствую твою кожу, её тепло…       Проводишь пальцами по моему лицу от виска по щеке, убирая волосы за ухо, и снова чуть сжимаешь шею, сзади, большой палец под подбородком заставляет поднять лицо.       — Это невозможно.       Тоже шепчу, с потрясением осознавая, что тело отвечает… Болезненные и мягкие движения, касания горячей и ледяной металлической ладоней. Сама невольно поднимаю руки и нахожу талию, ребра под тканью майки, обхватываю спину…       Блядь… Я сошла с ума. Всё, это всё…       Уже не понимаю, что происходит…       Чёрные глаза перед глазами притягивают, поглощая, как бездна. Я уже не вижу в них злости, но и не вижу сочувствия, только своё отражение. Страшное, беспощадное зеркало…       Киваешь. Нажимая сильнее, заставляя придвинуться ближе… И уже чувствуя твоё дыхание на губах, закрываю глаза.       Нет.       — Тебя не существует. Галлюцинация. Программа. Иди нахуй, Сильверхэнд!       И всё, правда, исчезает. Больше не слышу твоего дыхания, под дрогнувшими руками — пустота.       Открываю глаза, нервно оглядываясь. Действительно, никого.       Сработало! Всё-таки сработало. Спасибо, Мисти!       Несколько секунд просто стою в одиночестве и тишине, наслаждаясь. Приходя в себя. Страх, наконец, отпускает, и за ним измученное тело охватывает такая опустошённость, что даже немного покачиваюсь. Только сейчас осознаю, в каком напряжении находилась, сколько сил бросила, чтобы контролировать себя. Руки и ноги дрожат почти неудержимо… Осталось одно желание — посидеть. А лучше прилечь… и немного поспать…       Господи… что это вообще было?       Но теперь, и чувствую это ясно, я отгородилась, и психу не пробиться. Разум в порядке, мантра всё-таки сработала… На всякий случай сейчас ещё выпью таблетки, и…       Ледяная рука обхватывает горло, резко и сильно так, что теряюсь, не успевая даже удержать её, и прижимает к кому-то позади. Хриплю, пытаясь отбиться, ударить локтем или разжать хватку, но нахожу только воздух. Как… как такое может быть?! Тебя нет! Тебя, блядь, нет?!       Над ухом раздаётся голос, снова ядовито злой:       — Думала это будет так просто, Ви? Я уже почти также силён, как ты. К тому же, мы не закончили разговор.       — От… вали… — сиплю, с трудом выдыхая последний воздух.       Господи, что же делать?..       Смеёшься. И не пропадаешь, не уходишь, не хочешь пропадать… также силён, как я? Но это моё тело! Я не хочу… не хочу!       От бессилия на глазах невольно выступают слезы, туманят комнату, скатываются по щекам…       — Джонни! — уже просто сип. И ты не слышишь. Или не хочешь слышать…       Чувствую ладонь, гладящую живот под одеждой, поднимающуюся к груди…       От недостатка кислорода сознание гаснет. И понимаю, что падаю…       Чёрт тебя возьми, Джонни!       — Ви, — зовёшь из темноты. Мягко, спокойно. Не знаю, сколько прошло времени, и где я… и что со мной…       Но чувствую твои руки. Держишь меня, обхватив плечи, приподнимая над полом, проводишь пальцами по лицу, по волосам, пропуская пряди…       — Что за дурацкий цвет?       И вдруг дикая боль, ярость вспыхивают в сердце. Вот, что ты у меня отбираешь! Похожие слова, такие же прикосновения Такэмуры… Как ты смеешь! Мудак! Урод! Извращать, поганить мои воспоминания, согревающие, спасительные, почти счастливые! Это моя ценность, единственное, что ещё осталось… Не трогай их!       — Не трогай меня!       Неудержимая злость наполняет силами. Распахиваю глаза, отталкивая тебя, отшатываясь. Едва успеваю подставить руки, чтобы не упасть.       Ты сидишь на коленях рядом на полу, не пытаясь вновь коснуться. Пока…       И усмехаешься, как обычно, краем губ, глаза снова прищурены и, как прежде, полны злобы.       — Что же ты, Ви? Мне вот ваши развлечения не очень понравились. Хочу поскорее это забыть. К тому же, корпорат ошибся. Ты, вся целиком — уже моя.       В раздражении качаю головой. И понимаю, что дышать не могу, новый приступ находит, наступает, как волна цунами, неудержимо… в глазах темнеет…       — Ви! — зовёшь, двигаясь ко мне… и неужели, на краткий миг, мне мерещится нотка беспокойства в твоём голосе… Охереть можно!       — Убери… от меня… руки! — с остатками воздуха из груди вырывается какой-то истеричный всхлип.       Голову затапливает огонь, сердце снова то бьётся, содрогая всё тело, то замирает, и боль судорогой сводит мышцы, заставляет сокращаться, выворачивает кости…       — Успокойся! — и правда, что-то не так с голосом, или это опять шум, наступающий на грани сознания. Понимаю, что руки подгибаются и падаю, но ты успеваешь подхватить, — Просто дыши! Давай же, Ви!       Злость снова выжигает нутро: а о чём же ты раньше думал, твою мать, Джонни?! Когда творил… эту хренотень! О чём ты думал?!       Снова склоняешься надо мной, поддерживая голову — сама уже не могу — бессильно откинутую. Чувствую холодный металл твоих пальцев на шее, и не могу успокоиться, это, чёрт возьми, делает только хуже! Пугает ещё больше!       — Ви, просто послушай. Я — не враг, я не причиню тебе вреда. Поверь, — приподнимаешь моё тело, обхватывая руками плечи, по-прежнему придерживая голову, и прижимаешь к себе. Я чувствую твоё тепло, шершавость кожи, колкость щетины, растрёпанные волосы щекочут лицо и лезут в глаза, — Нет. Я хочу, чтобы ты жила. И умру за тебя. Слышишь? — бережно качая, будто убаюкивая, шепчешь на ухо, — Позволю отключить и уничтожить чип, если решишь так, если всё-таки найдём способ… ты понимаешь?       Задыхаясь, могу только качать головой. Из глаз текут слезы, и руки дрожат… от боли, страха и напряжения… но всё же нахожу силы, толкаю тебя прочь, упираясь в грудь… почти бесполезно…       — Мне нравится твоя жизнь, то, что ты говоришь, что делаешь. Твои мысли и дела, надежды и мечты. Ты меняешься, но не отступаешь от своих принципов. Делаешь по-своему. Я чувствую искренность, и это так странно, то, что, кажется, должно быть затоптано и забыто в этом городе, ещё живёт, и люди, Ви, верят в это. Посмотри, всё получается, тебя любят, ждут, о тебе говорят. Я же был для них ходячей неприятностью, уродом и чокнутым бунтарём. Вы с Альт правы. Я — неудачник. Я могу только всё херить… могу только обнулить сотни людей, чтобы спасти тёлку, взорвать ёбанную башню, чтобы спасти мир! — усмехаешься, и чуть отодвигаешься, касаясь лбом моего лба, ослабляя хватку, и я понимаю, что могу уже хоть немного вдохнуть, — Но это всё бессмысленно, Альт мертва, мир по-прежнему в заднице… А ты, кажется, даёшь им надежду. И мне. Ты понимаешь? Я не хотел устраивать сцен, и смотреть твои. Но с тобой, я понял... Я действительно многое понял. Так что прошу еще раз. Ви… дай мне тело! И я сделаю всё, как надо, я спасу нас! Ви, я смогу…       Молчу, качая головой. Поверить тебе? Возможно ли? Дать возможность, понадеяться… Но кто же ты? Какой ты настоящий? И выбор так страшен… Этот выбор смертелен, Джонни! Я боюсь… боюсь совершить ошибку…       — Нет, — отвечаю, наконец, сил уже досточно, чтобы отстраниться, вновь поднимаю руку и толкаю тебя ладонью в грудь, и, удивительно, ты отпускаешь, хотя твои губы и искривляет гримаса, сам застываешь, будто каменеешь, и только цифровая рябь «оживляет» твой силуэт, — Я слишком долго строила этот мир вокруг себя. И не дам тебе его разрушить, как обычно, наплевав на всех вокруг. Тебе срать на меня, на самом деле, Джонни, — смотрю пристально в твоё лицо, непроницаемое, неживое, и с каждым мигом всё больше убеждаюсь в своих словах, — Ты думаешь всегда только о себе. И так сладко поёшь! Говоришь, что хочешь изменить мир, что хочешь добра! Но раз за разом проступает твоя настоящая сущность! Ты вешаешь лапшу мне на уши, и просто хочешь тело! Чтобы снова убивать и рушить! Так, как хочешь ты, не сработает, понимаешь? Даже если действительно веришь в свою правоту, так мир не изменить! Ты убил тысячи непричастных людей. Можешь это осознать? Это не я, и даже не сравнивай, за всю свою жизнь я даже не видела столько, пока не приехала в Найт-сити…       — Я не лгу, Ви… — шепот, едва слышный, как будто на исходе сил. Но нет, нет, Джонни. Качаю головой.       — Я не верю тебе.       Не хочу тебе смерти, на самом деле, не хочу зла, я не ненавижу тебя, но и сама не хочу умирать… пустоты темноты… исчезнуть… не хочу…       — Я докажу. Поверь, - всё продолжаешь твердить, теперь сам, как безумный, - Ещё один раз. Дай мне хотя бы возможность…       Но больше не отвечаю. Достаточно. Я устала.