Точка невозврата

[POV Ви]

      — Конечно, как просто, — говорю, медленно тыкая палочкой с нанизанными на неё мясными шариками в синттарелку, — Четыре шага, чтобы сдохнуть…       — Что? — прерываетесь в рассказе о своём «великолепно» продуманном плане. Даже без подсказки конструкта в голове, понимаю, что всё это полная херня.       — Да вот не пойму, Такэмура, — оставляю, наконец, в покое свою еду, и поднимаю взгляд, — весь этот план — это такой хитрый ритуал сэппуку?       — Почему?       — Да потому что ваш друг Ода будет круги около Ханако нарезать и обнулит нас быстрее, чем успеем пискнуть.       Снова говорю это, и сама удивляюсь, почему то и дело обращаюсь к вам… тебе… на вы. Так странно, но иначе просто язык не поворачивается. И что это, чёрт, такое? Уважение? Страх? Вроде и не сказать, что пасую перед вами. Даже наоборот, учитывая, какую херню вы порой предлагаете… но всё же…       Да и вы реагируете, как будто так положено. Может я выполняю какие-то правила вашего японского этикета, про которые не знаю сама? Забавно. А почему? Может они прилагаются к новой личности вместе с чипом? Хотя по Джонни не скажешь…       — Сандаю — человек чести, он не посмеет поднять на меня руку.       — А на меня? — в любом случае, лицемерие этих ваших правил никто не отменял. И это бесит.       Молчите. Видимо тоже замечая некоторые пробелы в такой идеальной схеме.       — Тебе советую держаться от него подальше.       Усмехаюсь. И мы оба, не сговариваясь, возвращаемся к еде. Да, и правда, о чём ещё говорить. Всё понятно.       — Отвратительно, — вдруг брезгливо бросаете вы, отталкивая синттарелку, — Опилки и пластик.       Да вы даже не попробовали! Поворачиваю голову и случайно обмениваюсь понимающими взглядами с продавцом: пиджаки…       Хотя — оценивающе оглядываю вас — по виду уже и не скажешь. Жизнь в изгнании явно сказывается. И одежда попроще… и погрязнее, и сами уже не дышите свежестью, уставший и помятый. Видно, что программное обеспечение имплантов подводит, порой чуть хмуритесь, когда что-то не срабатывает или от боли. Да… остались только прежние замашки.       Вздохнув, откусываю от подозрительного мясного шарика, так называемого якитори. Жую. Глотаю. Что ж, умирающим не выбирать.       — И всё вы, по-моему, просто хотите, чтобы нас убили.       Спустя несколько секунд молчания киваете.       — Я знаю, мы сильно рискуем. Но выбора нет, — мысленно соглашаюсь: верно, — вся наша надежда на Ханако-сама, — ваша надежда, а моя — только если она соблаговолит помочь, — Нам обоим уже нечего терять. Это видно по твоим глазам…       Что? Моргаю, возвращаясь из мрачных мыслей. Всё ещё держу в руках палочку с якитори, а вы теперь сидите, повернувшись ко мне и положив руку на стойку. Чуть правее за вашим плечом маячит цифрой силуэт Джонни.       Это что ещё за фраза? Когда это вы успели что-то увидеть в моих глазах? Смотрю на вас, и не знаю — ответить или нет. Да, выхода нет, но это и так очевидно… Ох уж эти пафосные самурай. Пожалуй, промолчу.       А тут ещё и вклинивается Джонни:       — Кто бы мог подумать, что этот арасакский выродок будет нам полезен, — пока он бубнит, забываю, что вы-то в разговоре не участвуете, хорошо хоть больше не смотрите на меня, снова отвлекаясь на новости по телеку, — Таким псам, как он, главное дать нужную команду. А когда он выполнит задачу, мы его пристрелим.       Дергаю головой, но вовремя успеваю себя остановить, не хватало ещё, что кто-то заметил, что я веду беседы сама с собой.       — Зачем? — опять по новой: пристрелить, расхерачить, обнулить, наебать, ты вообще другие методы знаешь, Джонни? — Такэмура вроде неплохой мужик.       — А теперь разделимся. Я должен пойти на разведку.       — Неплохой мужик?       Начинаете с Джонни говорить одновременно, и от такого общения, если честно, уже начинает болеть голова. Любопытное замечание: когда злишься, ты рябишь сильнее, Джонни. Но что это значит? Чип отказывает или наоборот активней перезаписывает меня?       — Он — телохранитель ёбанного Сабуры Арасаки! За красивые глаза такую должность не дают. Он же первым делом пытался сдать тебя. Ви, твою мать, о чём ты думаешь?       М? А. Да. Предательство. Спасибо, что напомнил.       — Я с вами, — поднимаюсь вслед, зарабатывая вопросительный взгляд, — Вы же тут ничего не знаете.       — Нахера, Ви? — как обычно ворчит на периферии Джонни, — Пусть катится.       Но уже не слушаю. Смотрю на вас, ожидая ответа.       Предательство… Интересно, глядя на меня, вы думаете также? Помните, как хотели меня продать?       Я зла на вас. Но сейчас это уже неважно. Джонни прав, и доверие нельзя позволять. Но я также помню ваше лицо, когда приходила в себя в клинике Виктора. Помню, что вы наблюдали за мной… пусть только из-за опасения потерять свидетеля и пропуск в старую жизнь… но всё же помогли мне спастись от смерти… очередной…       — Это правда, — киваете, наконец, спустя, кажется, вечность, — Мне пригодятся глаза, ум и руки опытной воровки. Хорошо, пойдём вместе.       Да, конечно, не унизить было нельзя? Я уже поняла ваше отношение. Может довольно?       Но вдруг… может такое случиться?.. вы всё же окажитесь честным человеком, и поможете спастись и от этой, подходящей всё ближе, ещё одной?..       — Здесь мне понадобится твоя помощь, — склоняетесь, облокачиваясь на полуразрушенный парапет, в руках прицел, снятый с винтовки, и оборачиваетесь, когда приближаюсь. На крыше недостроя пустынно и ветрено, покругу торчат ржавая арматура и стойки антен, валяется синтетический мусор, обломки плит и блоков… «Прекрасное» место. Но зато точно перед нами, как на ладони, промышленный парк Арасака, — Просканируй местность, Ви. Ищи слабые места и бреши. Здесь наверняка есть что-то, что поможет нам проникнуть внутрь. А я подумаю, как устроить диверсию. Надеюсь, этот прицел еще на что-то сгодиться…       Встаю рядом, активируя сканер. Тут же картинка в глазах темнеет и теряет цвет, но зато, как нити паутины, проступают линии системных соединений и каналов связи. Перебирая их и, отслеживая один за другим, будто разматывая клубок, говорю вам обо всём интересном, что вижу. Удивительно, каждую мою реплику вы комментируете. Я уже отвыкла от подобного…       Так, обмениваясь фразами и мнениями, шаг за шагом формируем план. Надо же, как приятно быть чьими-то глазами, снова работать в команде — почти забытое чувство… вновь пробуждается тоска, когда вспоминаю последний свой подобный разговор… тогда ещё была команда: Ти-Баг, Джеки… и мы были так уверенны в себе… Теперь — невольно вздыхаю — осталась только я. А работать приходится — смотрю на вас, разглядывающего нечто в свой прицел — с бывшими врагами. До чего же мы докатились, Ви?       Пока вы рассказываете, указав на ангар, в котором предположительно и находится нужная нам платформа даси, бросаю взгляд на ваше лицо. Хотя и вижу его, как более тёмный, слабо цветной силуэт на фоне серости, всё равно различаю длинные пряди волос, выбившиеся из пучка, твёрдый профиль с бровями почти всегда нахмуренными, край движущихся в рассказе губ, уголок которых всё чаще опускается вниз… Что-то в ваших движениях, мимике, в том, как сгорбились над краем бетонной плиты, заставляет и меня хмуриться, и, кажется, что-то вроде сочувствия просыпается внутри… непонятное и неясное чувство, вызванное должно быть слишком плотной нашей работой в последнее время. Неужели я стала считать вас частью команды? Но как ещё объяснить эти странные внимательность, желания прикрыть, предугадать действия? Я вижу ваши напряжение и усталость. И невольно думаю о том, как помочь… Странно. Это, пожалуй, странно. Джонни прав, вы — телохранитель Арасака, вы — враг, вы хотели продать меня в обмен на своё доброе имя. Нельзя забывать об этом. Пусть даже и кажется, что вы сейчас сломлены и потеряны, готовы к сотрудничеству и не предадите… у меня нет таких гарантий. Я не могу верить вам…       Через сканер вижу сообщения об ошибках, горящие в окнах многих из ваших имплантов. Вижу, как опускаете голову, с силой сжимая в руках прицел. И вдруг понимаю почему: один из экзо-суставов сбоит и заедает, вызывая должно быть невыносимую боль, выдаёт критическую ошибку…       Мгновенно двигаюсь к вам, касаясь плеча:       — Такэмура!       Одновременно взламываю протокол импланта, убирая сообщение и направляя запрос на соседний сустав, чтобы ослабил соединение со своей стороны…       И только после всего проделанного думаю: зачем? Реакция быстрее, чем мысль, тупая привычка: помочь сначала — думать потом!       — Ви! — только сейчас понимаю, что вы зовёте меня, и замираю, поднимая глаза, — Не надо. Это бессмысленно.       — Но… — действительно, вот же дура. Зачем полезла? Кто меня просил?       Качаете головой, убирая руку из-под моей ладони — какое незначительное движение, но почему оно вдруг вызывает сожаление? — и медленно, преодолевая сопротивление, разгибаете другой локоть… Вижу, как зажатый сустав движется, трудно и нехотя, но всё же — разве что-то сможет сопротивляться такой воле? — наконец, вставая на место.       Но… — хмурясь, всё ещё смотрю в ваше лицо, не понимая — какой ценой…       — Зачем? — в раздражении отключаю сканер, и теперь вижу ваши глаза, искусственно серые, и пряди чёрных волос с сединой по бокам от лица. Вы хмуритесь, лицо — неживая маска — застыло от боли, но всё равно не разрешаете помочь!       — Я должен сам, — отвечаете твёрдо, так и не отрывая взгляда от моих глаз, и возникает острое ощущение, что говорите вы не со мной, — пережить это.       Ах, должны! Едва не выругиваюсь, отворачиваясь. Долг. Честь. Достоинство. Да иногда вуддисты кажутся вменяемее вас!..       Ладно. Пусть будет так. Чёрт с вами!       Склоняюсь, как до того стояли вы, облокачиваясь на разбитый бетон и сцепляю руки в замок.       Почему ощущение такое, будто меня только что кинули?       — Кажется, с осмотром мы закончили, — констатирую зло, вновь рассматривая ангары и не желая больше смотреть на вас.       — Хорошо. А теперь подождём.       Опускаю голову, ещё раз сжимаю, разжимаю ладони. И с чего такое раздражение? Подумаешь, побрезговали моей помощью… Бывало и хуже.       В конце концов, оборачиваюсь, оглядывая брошенную строительную площадку, временно заменившую нам пост наблюдения, вас, похоже вознамерившегося стоять тут вечно, щедро разбросанный мусор и остатки материалов, дошедших до такого состояния, что даже для укладки дорожки к дому их побрезговали стащить. Подождать. Конечно. Почему бы и нет. У меня же так много времени…       И в довершении картины начинает моросить дождь. Что ж, вечер окончательно перестаёт быть томным.       Поёжившись, плотнее запахиваю куртку. Живот уже давно сводит от голода, и, так и не вспомнив, когда последний раз ела, думаю, что те странные якитори были не так уж плохи.       — Я видела там пиццерию по дороге, — сообщаю в никуда, разглядывая мутное небо и припоминая точный маршрут.       — О чём ты? — глядите на меня так удивлённо, что становится смешно. Что не так? Есть во время слежки у вас, самураев, табу? Или слишком низменные желания для столь торжественного момента?       — Пицца, Такэмура, — всё-таки смеюсь, глядя в ваше недовольное лицо, невозможно удержаться, — Не думаю, что придётся вам по вкусу. Но, раз всё равно ждём, почему бы нет? Да и нам обоим было бы неплохо подкрепиться.       Лишь качаете головой, снова отворачиваясь.       — Как хочешь, Ви.       Ну, простите, долг, честь, табу — не моя история. В конце концов, долгие часы на продуваемой крыше под дождём можно скрасить только едой.       — Вы продолжайте, Такэмура, — уже сбегаю по плиточной лестнице, даже не думая испытывать стыд, хотя, судя по всему, именно этого вы добивались, — Я быстро.

[POV Горо Такэмура]

      — Я бы сказал, что здесь красивый вид… — вздыхаю, в сотый раз уже осматривая местность. Пицца, хоть и оказалась едва съедобной, всё же пришлась кстати. По крайней мере голод больше не отвлекал, наш прошлый разговор об онигири сделал его почти невыносимым.       — Но?       Признаться, я удивился, услышав твой голос из-за спины. Уже и забыл, что ты рядом. Сколько часов мы провели здесь, почти в тишине? И отвлёкшись, я неосмотрительно заговорил вслух. Теперь придётся отвечать.       — Если б было на что смотреть, — стараюсь вложить в эту фразу как можно больше отвращения к городу, который вижу. Грязь, дым и подлость. И всё это ярко подсвеченное неоновыми экранами и цветными прожекторами.       — Вам так не нравится Найт-сити?       Оборачиваюсь и вижу тебя. Беспринципная, жадная и лицемерная воровка. Ты расположилась среди пустых коробов, отклонившись, спиной и руками облокотившись на один из них. Сидишь, закрыв глаза, поза расслабленная и вызывающая. Воплощение своего города.       Вздыхаю. Ну чему ещё можно удивляться?       — Не нравится, — и немного подумав о природе своих чувств, добавляю, — Хотя, наверное, я просто слишком скучаю по дому…       Усмехаешься, едва заметно, уголком губ, но всё же замечаю пренебрежение. И снова задаюсь вопросом: почему ты меня так раздражаешь? Не может же быть проблема только в том, что ты выступаешь против Арасака? Сколько я встречал подобных наглых шавок, бессильно лающих у подножья башен? Нет. И даже не в том, что стала свидетелем убийства Сабуро-сама, и моей последней надеждой восстановить своё имя… Или всё-таки в этом? Последняя надежда, и такая, как ты…       Неосознанно провожу ладонью по предплечью, тому месту, которого ты коснулась… Хотела помочь? Искренне? Неужели? Сложно поверить… Я жив и выполняю обещанное, в остальном разве тебе не должно быть всё равно? Я же просто средство.       Хотя разве одно другому противоречит? Ты, конечно, заинтересована в моём благополучии. Пока.       Вновь слышу голос, что мгновенно возвращает к настоящему:       — Как по делу, Горо? Что-нибудь изменилось?       Оглядываюсь на территорию парка. Дождь, наконец, закончился. Даже мало того, из-за туч с трудом пробилось солнце. На открытой площадке стало припекать. Думаю, можно сменить положение. В конце концов, видимость вряд ли уменьшится, если я сяду.       — Пришла смена. Больше ничего.       Киваешь, так и не открывая глаз. А я прохожу мимо, садясь напротив.       Если бы ты знала, насколько твой поступок, пусть даже полный добрыми намерениями, выбил меня из колеи. Чувствуя, как отключается защита, я будто кожей ощутил твоё присутствие, холодное и чужое. Решения, принимаемые за меня, и тело, отзывающееся на них… Лёд Арасака всегда был достаточно надёжен, чтобы останавливать вражеских ранеров, но после отключения от обновлений, он всё ослабевал, пока не осталось почти ничего…       Ужасное, неприятное чувство… вызывающее отторжение к тому, кто его вызвал…       Ты так же чувствуешь биочип, воровка?       Задумавшись, будто в ожидании ответа, разглядываю твоё лицо, затенённое рванным навесом, но всё равно бледное. Пряди тёмно-зелёных волос, развивающиеся от ветра, золотые линии то ли татуировки, то ли косметики, обводящие закрытые глаза и сжатые губы, повторяющие очертания окулянтов и уходящие к вискам… Какой же всё-таки у тебя странный вкус. Глядя на твои обычные облегающие синтетические брюки и переливающиеся стразами топы, можно подумать, что ты из местной банды бывших шлюх… как их название… Шельм…       И вновь задаюсь вопросом, как же ты сможешь проникнуть к платформе в таком виде?       Как вообще сможешь мне помочь?..       — Интересно, — вдруг говоришь ты, возвращая меня из глубины мыслей, голос холоден и отстранено далёк, — вы ни о чем не сожалеете? Может быть предательство Ёринобу стало вам уроком? Корпорациям верить нельзя…       Качаю головой, смиряя возмущение. Сказывается усталость и чувство бессилия, в голову лезут непрошенные мысли, в сердце пробуждается злость… Ты чувствуешь то же? Вспоминаешь, как я пытался отдать тебя Ёринобу? Но кто бы на моем месте поступил иначе? Ты сама?       Возможно, сейчас разобравшись в ситуации лучше, узнав тебя, открыв правду, я и чувствую вину. Но она не имеет отношение к моей преданности. Арасака — это не Ёринобу, Ви.       — Меня предала не корпорация, а один человек, — наконец, отвечаю, — Хотя в итоге… я и потерял всё.       — Тоесть, — всё продолжаешь ты, словно не слыша или ожидая определённый ответ, — в остальном, хотите сказать, никаких проблем, и совесть не мучает?       Открываешь глаза… и всё будто меняется: и веки, и губы, сверкающие золотом, и темно-зеленые волосы, прямые, но едва достающие до плеч, всегда распущенные и падающие на лицо, всё обретает… смысл? глубину?.. В темноте глаз — злость и сожаление, ум и обида, боль и печаль… вопрос. Глаза, которые пугают, как бездна, но заставляют смотреть… И глядя в них, любой понимает, ты не Шельма, и даже не просто наёмница, ты — убийца, обречённая на смерть, одержимая… демон…       Но что ты хочешь услышать от меня, Ви? Хочешь, чтобы я вспомнил все дела своих рук? Все они были совершены во имя Арасака, для нужд и благополучия корпорации… моей семьи. Даже если я и сожалею о чём-то, не желаю ничего исправлять. Или чтобы извинился перед тобой? Ты сама обрекла себя на эту участь. Что же?       Последнее время, говоря с тобой, всё чаще замечаю недовольство и агрессию при любом упоминании Арасака. Конечно, у тебя о нас и не может быть хорошего мнения, но, в конце концов, ты сама решила украсть биочип.       И всё же интересно, сейчас это твои слова или мысли конструкта?       — Ни у кого нет чистой совести. Важно, ради чего пришлось ею пожертвовать, — отвечаю, наконец. Но, кажется, это опять не то, что ты хотела услышать.       Я понимаю, Ви. Ты зла и обижена из-за своей потери. Ты страдаешь и умираешь. Но не надо так смотреть, не я причина. И не причастен к твоей трагедии. Я нужен тебе. Как и ты — мне.       — Правда? — почти шипишь, голос резал бы, если б мог, — И ради чего вы пожертвовали ею?       Биочип, убивший твоего друга и убивающий тебя, не творение моих рук. Хотя его создателя я и призван был защищать. И, оказавшись ты в тот момент передо мной, была бы уничтожена, также как и все иные, без сомнения и зазрения совести. Но таковы мои обязанность и долг. То, что тебе, видимо, не понять.       — Я слышу осуждение в твоём голосе, — и всё-таки злость пересиливает, я не могу совладать с ней, выливается презрением, копившимся так долго, — Ты не имеешь на него права.       В ответ ухмыляешься криво и зло:       — Да, конечно. Я же просто воровка. Как вы не устаёте повторять…       — Арасака, — перебиваю, хочу донести до тебя иную мысль. Может быть, что-то ты сумеешь понять, — дала мне то, чего я бы нигде не нашёл, ценности, ради которых стоит жить. И это главное. Да, воровка, — специально акцентирую твоё внимание. Ты сама, Ви, не жалеешь ни о чём? — ты совершаешь преступления из-за денег, я же — во имя принципов.       — Точнее, — улыбаешься, но твоя улыбка уже больше походит на оскал, — во имя того, кому в голову может прийти, что угодно. Люди, которых вы убивали, виноваты только в том, что чем-то помешали Сабуро.       Качаю головой. Что за бред? Как можно смотреть и не видеть всю картину? Или не желать видеть?       — Глупо так думать, Ви. И ты, видимо, судишь по себе. Ваши фиксеры служат лишь деньгам, и неважно, кто и зачем платит, — фыркаешь, кривя губы, — Сабура-сама был строгим и сильным человеком, жёстким и дальновидным, таким каким и должен быть глава клана. Он превратил Арасака в монолит. И, конечно, у него были враги. Кроме службы, я также, как он, готов сделать всё для благополучия корпорации.       — А у вас была возможность поступить иначе? Вы вообще хоть раз выбирали? Всегда лишь только то, что вам позволяли выбрать!       Это уже опрометчивые и ничем не подкреплённые слова, Ви! Злость захватывает сердце и мысли. Это нападение было неожиданным и… жёстким? На миг я действительно задумываюсь и теряюсь. Но миг быстро проходит.       — А что ты, Ви? Ты свободна? — и сам же отвечаю на свой вопрос, не давая тебе возможности. Да и что ты можешь сказать? Мои слова — чистая правда.       Как и твои…       — Делаешь то, что хочет заказчик. И всегда ли это то, что хочешь ты? — замолкаю и жду твоих слов. Ты, и правда молчишь, не отводя взгляда, и в глазах вдруг вижу горечь. Я тоже тебя задел? — Нет. Я делал именно то, что хотел, благое, благородное дело. А ты, отвергая корпорации, не предлагаешь ничего иного. Множеству людей они дают защиту и средства к существованию.       — А те, которым не дают? Что они?       Снова вздыхаю, невольно погружаясь в воспоминания. Грязные, тёмные улицы, далёкие от красивых сверкающих на солнце башен и шпилей небоскребов. Как смотрел каждый день, находя обмылки и моясь в вонючем канале, мечтая однажды добраться до них: чистота и свет, порядок и смысл. Да, мне не нравится Найт-сити. Слишком этот город, Ви, напоминает мне моё детство…       — Я бы хотел, — говорю, наконец, после долгого молчания, ты уже отвернулась и ответа, кажется, не ждёшь, — помочь всем людям, что страдают вокруг. Хотел бы дать нормальную жизнь детям, таким, как живут в Тиба-11, таким, каким был я... Но никто не в состоянии исправить всё сразу.       Ты резко поворачиваешься, уже собираясь что-то сказать, но вдруг передумываешь и просто качаешь головой. Бесполезно? Да, эти разговоры действительно бессмысленны. Разве мы отступимся от того, к чему привыкли?       — Не таким уж и дальновидным был ваш Сабуро, — уже спустя некоторое время говоришь ты негромко так, будто для себя, но я всё же слышу.       Нет. Склоняю голову.       — Его подвела любовь.       — Что же, — усмехаешься, — к этому маленькому говнюку?       — К дочери, — отвечаю твёрдо и без улыбки. Здесь не над чем смеяться, Ви. И презрение здесь тоже неуместно. Сердце просит об искуплении, надежде и любви. Но часто эти желания подводят нас к бездне. В этом и есть его трагедия, — Ханако-сама просила дать Ёринобу шанс.       Перестаёшь улыбаться, так, будто услышала мои мысли. Или может быть думаешь о чём-то похожем?       — Что ж, зря, — говоришь холодно, — Интересно, каково ей будет узнать, что, по сути, она виновата в смерти отца? Выслушав вас, думаете, она захочет с этим согласится?       — Если нет, мы умрём, — отвечаю, может быть, резко и категорично, но к чему теперь уже сомнения. Это наш последний шанс, — Ты можешь отказаться, Ви. Но знай, что иного пути для тебя, чтобы спастись, я не вижу.       Смотришь на меня, щурясь. Глаза черны и холодны, точно омут. И вдруг опускаешь голову, начиная нервно что-то искать по карманам куртки. Я молча наблюдаю. Все эти твои слова и движения кажутся странными, неуместными, будто ты продолжила разговор, начатый не со мной. Невольно тревога разрастается внутри: всё настолько плохо, личность разрушается? Дотянешь ли ты?       Наконец, находишь пачку и, достав сигарету, закуриваешь. Я смотрю, как вспыхивает огонек от твоего вдоха, и как дым поднимается в серое небо при выдохе, и ощущение не покидает: что-то не так.       Не придётся ли в какой-то момент мне пристрелить киберпсиха?..       Перед глазами тут же встаёт образ: кровь на лице, и остекленевший взгляд, обращённый ко мне… так было когда-то. Тогда в твоих глазах был тот же вопрос. Но лишь сейчас, Ви, я задумываюсь перед тем, как на него ответить… И к собственному удивлению, понимаю, что не хочу видеть это снова… Гораздо лучше — злость в чёрных глазах, нахмуренные брови и полоса солнечного света на бледном лице.       — Разве ты куришь, Ви?       В твоих глазах вдруг проступает удивление. Ты отводишь руку с сигаретой, глядя на неё так, будто видишь впервые. Проходит всего миг, кривишься, качая головой, и отбрасываешь её прочь. Вздыхаешь, и поднимаешь на меня глаза, но уже совсем иные, полные усталости и сомнения, будто глаза другого человека. Значит, я всё-таки прав?       — Я не хочу больше ссориться, Такэмура. Так что давайте сменим тему или помолчим.       Опускаю взгляд, кивая. Какие странные мысли…       — Иногда, — вздыхаю, перебирая в мыслях наш диалог. На душе тревожно. Что-то старое и давно погребённое разбередили во мне твои слова… — мне хочется стать кочевником. Убежать от этого мира. Забыть обо всём…       — Ещё не поздно так и сделать.       Смотрю на тебя и вижу улыбку. После предшествующего напряжённого разговора неожиданно мягкую. И слышу тоску в голосе. Ты тоже хочешь этого? Забыться? Твои вины и грехи также гложат душу? Знаешь, Ви, если бы всё сложилось иначе…       — Как у вас говорят?.. — обрываю свои собственные раздумья, заходящие уже, пожалуй, слишком далеко, — Старого учить… что мертвого лечить?       — Что-то вроде того, — взгляд такой пристальный и будто видит насквозь, — Но не думаю, что с вами уже всё кончено, Такэмура.       Отворачиваюсь, не в силах больше выдержать его. Зачем я вообще начал разговор? Почему решился на такие откровенности?       — Не разделяю твоих мыслей, Ви.       И вдруг, к собственному удивлению, на парапете, у которого мы недавно стояли, вижу кота… настоящего, живого…       — Ви, — зову, не зная зачем, будто желая удостовериться, что действительно вижу это.       — Да, — отзываешься ты, — кошка. Надо же… я думала они давно пропали. Сначала исчезли птицы, потом собаки, кошки держались дольше всего…       — И в правду, странно… Это первое животное, которое я вижу в Найт-сити. За исключением тараканов, конечно, — задумчиво рассматриваю вполне обыкновенного зверя, вылизывающего лапу, демонстративно повернувшегося к нам спиной, — Может быть, это и не кот вовсе. Ты знаешь легенду о духе Бакэнэко, Ви?       — Вы верите в духов? — слышу насмешку, но не отвечаю, не хочу отвечать. Это не смешно, — Такэмура Горо, телохранитель Арасака, с ног до головы нашпигованный хромом, верит в сказки?       И ты совсем меня не знаешь.       Оборачиваюсь. Смеёшься почти искренне, щуря чёрные глаза, но в них я всё же вижу страх.       — А ты нет, Ви? Благодаря биочипам вполне можно говорить с умершими. Это уже не вера, а факт. Моя покойная бабушка знала много историй, — на миг твой взгляд перемешается на что-то за моей спиной, а лицо застывает, отвердев, словно неживое… я чуть оборачиваюсь, так, чтобы не потерять из вида и тебя, но ничего не вижу… или никого, Ви? — О кицунэ, каппа и, как раз, о бакэнэко. Будь осторожна. Бывает Бакэнэко съедает своего хозяина и занимает его место. Он непредсказуем… и однажды может превратиться в ёкая, демона…       Спустя ещё миг твои веки вздрагивают, и ты словно возвращаешься, вновь глядя на меня.       — Я запомню, Горо. Спасибо.