О кошках

После свидания Котаро возвращается домой совершенно подавленный и выжитый, как лимон. Ощущает себя так, словно на него упала сотня бетонных плит, полностью придавив его к асфальту. Свидание продлилось недолго и само по себе было хуже некуда. "Это не делай", "то не бери", "туда не беги" и тысяча других запретов на то, что Бокуто делать привык, и что ему никогда не запрещал никто из его друзей. Тем более, не запрещал Акааши. Акааши поддерживал, знал, как успокоить, и его присутствие рядом всегда отдавалось теплом в груди. Акааши хотелось сжать в объятьях и никогда не отпускать. Хотелось рассказывать ему все те глупые истории, каждую из которых он рассказывал уже по пять раз, и вместе с этим слушать рассказы Кейджи о всяком разном. Его хотелось держать за руку, засыпать рядом с ним и, на удивление, целовать. Целовать в лоб, щёки и губы. Чмокать в скулу и нос. Нежно и почти что приторно сладко. Как в фильмах показывают и как в книжках описывают. Рядом с Акааши хотелось пробыть всю жизнь. "Лучше бы здесь был Акааши", понуро подумал Бокуто, когда прощался с довольной Цумику. Цумику же Бокуто совершенно не знала. Она была чересчур к нему строга, не знала, как реагировать на смену его настроения, и рядом с ней было тяжело. От неё хотелось сбежать, несмотря на то, что Котаро сам предложил ей встречаться и позвал на свидание. Тем же днём Цумику с ним расстаётся. Говорит, что он совершенно не такой, каким она его видела изначально, и что ей с ним сложно. И Котаро должен самому себе признаться в том, что им обоим было бы вместе сложно. Но, несмотря на это, глаза застилает пеленой, а руки начинают нервно сжимать телефон. Трясущимися руками Бокуто заходит в контакты. Еле как набирает номер Куроо, несколько раз нажав не на те кнопки. — Куроо... — шепчет Бокуто и тут же всхлипывает. Слёзы стекают по щекам, неприятно оседая на губах, и капают на телефон. — Буду у тебя через пять минут, — Куроо понимает всё без лишних слов и трубку не сбрасывает. Пока собирается, пытается как-то Котаро разговорить, хотя бы немножко успокоить. Но вскоре понимает, что попытки тщетны, и прекращает, вместо этого пытаясь выпытать информацию о случившемся. И, как он и обещал, через пять минут Куроо уже стучит в дверь. Заплаканный, Бокуто открывает ему и сразу же бросается на друга с объятьями. Он виснет на чужой шее и рыдает навзрыд. Тецуро похлопывает его по спине, ответно обнимая. Так и стоят они в относительной тишине некоторое время, а после идут на кухню, где Куроо, как хороший и заботливый друг, берёт на себя приготовление чая. — Она рассталась со мной! — всхлипывает Бокуто, жмурясь, и прижимается спиной к стене. Куроо непонятливо хлопает глазами. — Кто? Цумику? — переспрашивает Куроо и ставит перед Бокуто кружку с горячим чаем. Тот понуро кивает, беря в руки кружку. — Что, Цумику рассталась с тобой? Вы же только вчера встречаться начали, нет? — Да-а-а! — протягивает Котаро и трёт глаза. — Так, так, так, Бро, — тараторит Куроо, — что вообще произошло? Почему она с тобой рассталась? — Она сказа-а-ала, что ей со мно-о-о-ой будет сло-о-ожно, — Бокуто хнычет не в силах успокоиться. Куроо напротив вздыхает. — Значит, вы просто не сошлись. Она ещё не знает, кого потеряла, Бро! Ты же самый лучший, да? — начинает с козырей Куроо, и это срабатывает. Бокуто тут же воодушевляется и, хоть и не перестаёт плакать, выпрямляется, гордо подняв нос. — Да! — восклицает он. — И у тебя всегда есть мы с ребятами! Мы все тобой очень дорожим. Я, Коноха, Кенма, Ширабу, Яхаба и Акааши, — кажется, эти слова полностью заставляют Котаро забыть о печали. — Да! — снова восклицает Бокуто, натянув улыбку до ушей. — Спасибо, Куроо! — Не за что, Бокуто, — улыбается Куроо и делает глоток чая. — А теперь расскажи, что вообще случилось на свидании. И Бокуто рассказывает. Рассказывает и о запретах от Цумику, и о её недовольстве всем, что делал Бокуто. — Я всё свидание мысленно сравнивал Цумику с Акааши. Вот лучше бы его на свидание позвал, с ним гораздо лучше находиться! — вдруг проговаривает Бокуто и с громким звуком ставит кружку на стол. Куроо смотрит на него удивлённо. Делает очередной глоток из своей кружки и тоже ставит её на стол, пытаясь сформулировать мысль. Бокуто замечает озадаченность друга. — Ты чего, Куроо? — Котаро склоняет голову набок и устремляет на Тецуро взгляд. — А тебе случаем не нравится Акааши? — в лоб задаёт вопрос Куроо и тут же бьёт себя по лбу. В голове эта мысль звучала лучше. Был бы здесь Кенма, то дал бы ему подзатыльник. "Неприлично такое спрашивать, дурачина". Но здесь только он и Бокуто, который смеётся, не понимая сути вопроса. — Ну конечно, нравится! Очень нравится! Он же мой друг, Куроо! — ухахатывается Бокуто и случайно ударяется головой о стену. — Не в этом смысле, Бокуто, — Куроо вдруг серьёзничает. — Он нравится тебе не как друг? — Э, Куроо, ты чего? С чего бы такие вопросы? — теперь пришла очередь Бокуто смотреть на друга озадаченно и растерянно. — Ответь, Бокуто, — строго говорит Куроо. — Я... Я не знаю. То есть, нет. Наверное... Да... Или... С чего ты вообще это спрашиваешь?! — Бокуто неожиданно взрывается, его щёки и уши краснеют, а сам он сидит как на иголках. — Да с того, что просто так ты бы не стал сравнивать человека, с которым встречаешься, с человеком, о котором говоришь мне безумолку, — и то, что сказал Куроо, ни разу не является преувеличением. Дал бы кто-нибудь Бокуто волю, и он бы говорил об Акааши днями напролёт. Даже самому Акааши. А так он говорит о нём только с Куроо, который ни за что его не заткнёт. "Акааши такой умный", "Акааши прекрасный", "Акааши интересный". И ещё миллион "Акааши". Бокуто округляет глаза и, кажется, дышать перестаёт. Смотрит растерянно и выглядит, как брошенный котёнок. Сидит, смотрит в пол и ни слова вымолвить не может. Щёки постепенно становятся краснее, а в глазах снова начинает скапливаться влага. — О боже... Мне нравится Акааши, — шепчет Бокуто и тянет себя за волосы. — Куроо, мне нравится Акааши, — повторяет он, в панике оглядываясь на Тецуро. Куроо разрывается между тем, чтобы быть хорошим другом, и тем, чтобы взять и рассказать Котаро о чувствах Кейджи. Но на деле он лишь вздыхает и ухмылочку свою давит. — Наконец-то, дошло, — Куроо складывает руки на груди. — О чём ты? — спрашивает Бокуто. — О том, что твою влюблённость в него только сущий дурак не заметит, — и Тецуро решает опустить тот момент, что ни он сам, ни, например, Кенма, ни кто-либо другой из их компании этого не заметил. — Признаешься ему? — А вдруг невзаимно? А если выйдет так же, как с Цумику? — Бокуто вскакивает со стула, упираясь ладонями в стол. — Не ты ли мне только что сказал, что лучше бы пригласил на свидание Акааши, ведь с ним гораздо лучше? Или ты не уверен в Акааши? — на последней фразе Куроо гаденько ухмыляется. Был бы здесь Кенма, то сказал бы, что строит из себя чёрт пойми кого, а толку ноль. Был бы здесь Кенма, то помог бы мирным путём без использования таких дешёвых уловок. — Уверен! Я всегда в нём уверен! — восклицает Бокуто. — Тогда вперёд! Признавайся! — Куроо по-доброму смеётся и хлопает друга по плечу. Котаро благодарно улыбается. * * * Акааши хмурится и трёт нос уже который раз за те два часа, которые он и ребята сидят у Яхабы. — Ну точно заболел, — ворчит Коноха, подвигая к другу кружку с кофе. — Я окончательно разочаруюсь в жизни, если и ты заболеешь, оставив нас с Конохой, — Ширабу отхлёбывает кофе из своей чашки и задумчиво смотрит на друга. — Отставить панику, не заболел я, — отвечает Акааши и снова трёт нос в попытках сдержать чих. — Может, вспоминает кто? — жмёт плечами Яхаба, лежащий на кровати. — Не говори ерунды, — Ширабу закатывает глаза, и Яхаба тычет в него пальцем. — Ай, не тыкай меня в бок! — А ты не ворчи, как старый дед. — Так, успокоились оба, — на этот раз говорит Коноха, сразу после этого обращая внимание на Кейджи. — Может, как кофе допьёшь, пойдёшь домой и отдохнёшь? Ты сильно устал с этой нервотрёпкой, — Акааши согласно кивает, ничего не говоря, и отпивает из кружки. — Да и мне уже торопиться надо, а то у меня ещё вечерняя смена, — говорит Ширабу и смотрит на часы в комнате. До смены полтора часа, и ему стоит поторопиться. — Тогда допивайте и идите, а я за Яхабой прослежу, — берёт на себя ответственность Коноха. Так Акааши и Ширабу и поступают. В течение десяти минут допивают кофе, после чего уходят, попрощавшись. Коноха и Яхаба остаются одни. * * * Вечерняя смена встречает Ширабу агрессивно настроенным Иваизуми и довольно выглядящим Ойкавой. "Господи, что у этих двоих уже произошло", спрашивает то ли у Бога, в которого не верит, то ли у самого себя Ширабу и проходит вглубь помещения. Иваизуми тут же, подняв руки, ретируется в комнату для персонала, бросив напоследок: — Я на законный перерыв, Ширабу, подмени меня. — Ну, Ива-ча-а-ан, — тянет ему вслед улыбающийся Ойкава. — Чем ты его довёл на этот раз? — Ойкава театрально возмущается, прикладывая руку к сердцу. — Да я бы никогда! — и смеётся, желая не выдать то, что на самом деле они с Иваизуми чуть ли не поссорились. А причина-то максимально глупая. Глупее не найдёшь и не услышишь. Ойкава начал донимать Иваизуми вопросом, почему же они уже так долго вместе не собирались. — Нужно обязательно встретиться на выходных! И Макки с Мацуном позвать, — воскликнул Тоору, в ответ получив только хмурый взгляд. — Уж извини, Дуракава, но у меня есть дела поважнее, чем твои посиделки. — Ха-а-а, — наигранно удивлённо вздохнул Ойкава, — что может быть важнее наших с тобой посиделок, Ива-чан?! — Что угодно. — А может, у нашего любимого Ива-чана появилась девушка? — Ойкава хитро сощурился и подпёр голову кулаком. — Уймись уже, придурок, — зло выплюнул Иваизуми, ударив друга по затылку. "Почему ты так жесток ко мне, Ива-чан?" — думает Тоору, сгорбившись над кассой, пока Ширабу сидит за ближайшим столиком. — Сколько ты ещё молчать собираешься? — спрашивает Ширабу. — Что? О чём это ты, Кенджи-кун? — Ойкава смеётся наигранно, аж слух режет. И весь Ойкава сам по себе наигранный. У него наигранные улыбка и смех, наигранное "всё в порядке" и такое же наигранное "я справляюсь". "Но если быть честным, я бы сам никогда не понял, что с ним что-то не так", подмечает про себя Ширабу и складывает руки на груди. Вся наигранность Ойкавы Тоору вышла в свет лишь во время новогодней вечеринки в прошлом году. После шумного начала Ойкава вышел на задний двор дома, в котором проводился праздник. И заплакал. Старался звуков не издавать, но Ширабу, ушедший подальше от громкой музыки, услышал. Подсел рядом, а там как-то само завертелось, и Ойкава всё выдал. Рассказал о своих чувствах к другу детства, и о том, что он уже не в силах вывозить всё свалившееся на него. И разговаривали они долго. И проговорили бы ещё дольше, если бы к концу вечеринки их не втащила в дом одна из коллег. На следующий день оба слегли с температурой. — Не делай вид, что не понял, — отрезает Ширабу, строго смотря на сенпая. — Сколько ты ещё собираешься молчать о том, что любишь Иваизуми? — Ойкава вдруг цыкает, поднося палец к губам, и косится в сторону комнаты для персонала. — Не говори об этом так громко, — Ойкава пытается состроить злое лицо, но в ответ получает лишь незлобную усмешку. — Я не знаю. Если понадобится, буду молчать об этом всю жизнь. Если "молчать всю жизнь" означает "быть рядом с Иваизуми", то Ойкава согласен замолчать. Закрыть рот на замок да ключик выбросить, потому что сил на самом деле уже нет. Уже хочется просто сказать и сознаться во всём, но рисковать чем-то, что так дорого сердцу и уже идёт к разрыву, ради чего-то, у чего изначально нет ни единого шанса, не хочется совершенно. Потому что Иваизуми отдаляется. С каждым днём, не то, что с каждым годом, всё больше и больше. Отталкивает, грубит больше обычного и уходит. Сообщения остаются непрочитанными всего на день, если повезёт. Если не повезёт — на два, а то и на три. Ведь что угодно на свете будет важнее, чем Ойкава Тоору. Глупый и надоедливый Ойкава Тоору, вечно всем докучающий и всех достающий. "Тупокава", "Говнюкава" и "Дуракава", которые уже считаются детской привычкой и обидными быть не должны, с каждым разом становятся холоднее. Сохранить былую дружбу уже не представляется возможным. — Я не понимаю, почему нельзя просто сказать обо всём, — признаётся Ширабу, подпирая голову рукой. Ойкава покачивает головой, разгоняя мысли. — Ты просто не влюблён, — улыбается понимающе, и тут уже без наигранности. Но глаза всё равно от этой улыбки болят, и Ширабу спешит потупить глаза в пол. — Поэтому не понимаешь. "И слава Богу", думает Кенджиро, "судя по любовным похождениям ребят, лучше реально никогда не влюбляться". В это же мгновение кофейня заполняется вдруг зашедшими посетителями, спасая обоих парней от разговора. Ойкава снова натягивает приветливую улыбку, наигранно заинтересованно флиртует с клиентками и скрывает усталость. Длится это недолго, поскольку в кофейню влетает Тендо, с которым у Ширабу вообще-то совместная смена, а он опаздывает, задерживая других работников. Ойкава сменяется Тендо и прощается, махнув рукой. Уходит он вместе с Иваизуми, наконец-то вышедшим из комнаты. — Почему опоздали? — Ширабу удивляется самому себе, что умудряется обращаться к Тендо на "вы". Вопросы отподают сами по себе, когда Ширабу замечает на шее коллеги пурпурное пятно, почти что не скрываемое чёрной толстовской. — Понял, — шепчет он сам себе, а Тендо только смеётся громко, чем обращает на себя внимание нескольких посетителей. "Господи, за что мне это", думает Ширабу и отворачивается к бару. * * * "Господи, за что мне это", думает Коноха, идущий домой, в ответ на пришедшее сообщение от одной надоедливой Змеи. [@Daishou_Sugu.Ru] — Ну что, совушка, готов к грядущему месяцу? (18:32) "Откуда он у меня в друзьях вообще", думается Конохе. [@Kono.Ha_Aki] — Я тебя заблокирую. (18:32) Переписываться с этим Змеем Акинори желанием не горит, но телефон не блокирует, ожидая ответа. [@Daishou_Sugu.Ru] — Вообще-то советую тебе сохранить мой Контакт — С завтрашнего дня он тебе будет нужен) (18:32) Коноха готов поспорить, что Дайшо сейчас лыбится своей фирменной гаденькой ухмылочкой, показывая переписку кому-то из своих прихвостней. [@Kono.Ha_Aki] — Вообще-то плевать я хотел на твои советы (18:32) [@Daishou_Sugu.Ru] — Какие дерзкие нынче совы — Родители манерам не обучили? (18:33) [@Kono.Ha_Aki] — И мне о манерах ты говоришь? (18:33) Коноха вопросительно выгибает бровь, будто бы Дайшо сейчас здесь и может его видеть. Телефон, не дожидаясь ответа, блокирует и суёт в карман, ладонью чувствуя вибрацию от приходящих уведомлений. "Как же бесит". Когда Акинори оказывается дома, он и Дайшо переписываются ещё около двух часов. Всё это время они покрывают друг друга матом, шлют во все возможные пути, но переписку не прекращают, интересуясь ответами собеседника на то или иное сообщение. Когда переписка прекращается, Коноха смотрит на время. Девять часов вечера, а из уроков сделано одно большое ничего. Он подрывается с кровати и спешит сесть за домашку. * * * На следующий день Коноха приходит в универ вялым и явно не выспавшимся, так ещё и с небольшим опозданием на пару по химии, за что его тут же отчитывают. "У Ширабу эта же пара", думает Коноха, вспоминая про волнение друга по поводу доклада, "у Дайшо тоже, блядь. Выслушиваюший ругательства препода Коноха взглядом пытается найти Ширабу и, как назло, видит его сидящим через одно место от Дайшо. Радует только присутствие Куроо, который тоже уселся рядом с Кенджиро. Хоть не ему одному Дайшо будет на мозги капать. Коноха пробирается к седьмому ряду и садится между Дайшо и Ширабу. Дайшо показательно кривится, но открыто усмехается с потрёпанного вида Акинори. Ширабу на Коноху лишь смотрит понимающе, а после вздрагивает, вызванный преподавателем к доске. "Говорил же, что его первым спрашивать будет". Как только Ширабу уходит к доске, к Конохе цепляется Дайшо. — Ты откуда такой потрёпанный выполз? — улыбается злобно, а сзади его прихвостни поддакивают. — Неужели тебя так напугал наш договор, что ты не спал всю ночь? — Вокруг тебя мир не вертится, Змеюка, — Коноха показывает ему средний палец и чуть скатывается на скамейке вниз, упираясь затылком в спинку и успрямо смотря только на Ширабу. — Вот как, — давит ухмылку Сугуру и глаз с Акинори не сводит. Смотрит пристально, что сейчас испепелит, голову рукой подпирает. — Вот так, — ёрничает в ответ Коноха, кривясь. Куроо рядом поворачивает на них голову и явно показывает недовольство. — Отвянь от него уже, — не выдерживает Куроо и пилит Змея взглядом. — Педиков не спрашивали, — Змей явно старается на Куроо даже не смотреть, всё пялится на Коноху. Коноха же, услышав это, пинает его под столом, устремляя на него хмурый и строгий взгляд. Куроо по-отцовски гордо улыбается, хлопая Акинори по плечу. — Ну, ты и без меня справишься, — и отворачивается обратно к доске. — А ты больно дерзкий, Ко-но-ха, — Дайшо кривится и приближается корпусом к Конохе, подтягивая того за воротник рукой, которой подпирал голову. — Не боишься? — У тебя плохо получается запугивать, — только и отвечает Коноха, готовый поклясться, что с задних рядов слышал щелчок камеры на телефоне, и накрывает рот Сугуру ладонью, отталкивая. Куроо позади гордо усмехается, и они оба теперь слушают ответ Ширабу. Тот стоит у доски уверенно, заученный наизусть материал доклада отскакивает от зубов, все вопросы преподавателя получают чёткие ответы. Подготовился Ширабу на все сто, но возвращается он на своё место с ебанным "удовлетворительно, но не отлично, ты мог постараться лучше" и четвёркой за доклад, над которым страдал бессонными ночами. Он пассивно-агрессивно шипит, скатывается так же как Коноха и жмурится. Бубнит что-то непонятное, а Коноха и Куроо по плечам похлопывают его ободряюще, мол "Фусей несправедлив, и ты знаешь это, ты отлично постарался". Ширабу мысленно и вслух шёпотом желает, чтобы Фусей горел в аду, даже если он не верит в существование ада как такового. * * * Сразу же после пары Дайшо приклеивается к Конохе банным листом, и тому приходится выполнять все его указы. "Это подай", "то принеси", "купи кофе" и прочее, прочее, прочее, от чего Коноха уже порядком устал. "А ведь мне так ещё месяц корячиться". В конце учебного дня Конохе так же не удаётся спокойно вдохнуть-выдохнуть, так как Дайшо, которого запрягли дежурить, тут же сваливает на своего нового раба ответственность. Но при этом всём домой он не уходит, вместо этого оставаясь с Конохой в маленьком кабинете философии, откуда недавно вышел подавленный Бокуто. Для него же, кстати, приходится выдумывать глупую причину его присутствия здесь вместе с Дайшо. Бокуто, кажется, верит и уходит. Коноха принимается разбираться с уборкой в аудитории, но делать это в тишине не выходит. Дайшо, усевшийся на стол, безумолку тараторит, восклицает и усмехается, рассказывая что-то. Коноха, честно говоря, не слушает и не пытался даже. Но шум всё равно отвлекает. — Стою я, значит, в этой очереди, а туда педики какие-то подходят, — начинает рассказывать очередную "интересную" историю Сугуру, как его прерывает Коноха. — Слушай, — затыкает он его, — я всё спросить хотел. Ты педиками всех называешь или только тех, кто тебе не угодил? — Я педиками называю только по существу, — Дайшо откидывает голову назад. — Если парень педик, то почему я не могу его так назвать? — Ты гомофоб? — вдруг спрашивает Коноха, не смотря на него. — Да, — Сугуру пожимает плечами расслабленно и отвечает на вопрос так, словно ответ был очевиден. — Неправильно это как-то — парень с парнем и девушка с девушкой. — Тебе ли о правильности говорить со своими шантажами, — Коноха закатывает глаза, усмехаясь. — Я хотя бы не сосусь с парнем, — плюётся Дайшо, вставая со стола. — Что тебе сделали люди, целующиеся со своим полом? — вопросительно выгибает бровь Коноха, впервые за всё время посмотрев на Дайшо. — У тебя триггер? — смеётся. — А ты чего так их защищаешь? — Дайшо хмурит брови, показывая недовольство. — Или ты такой же? — А если я скажу, что да, такой же? Что ты сделаешь? — Коноха подходит вплотную и смотрит Дайшо в глаза. Тот взгляд не отводит, но кривится ещё больше и, пытаясь запугать, выпрямляется полностью, возвышаясь. Какое-то время они просто дышут друг другу в губы и взгляды не отводят. За спиной Конохи снова слышится щелчок камеры, и он тут же отстраняется от Дайшо, отходя на метр. Оглядывается и сжимает в руках тряпку. В дверном проёме никого нет, а в коридоре не слышно ни одной живой души. — Что, совушка, боишься, что люди узнают о твоём гействе? — злоба Дайшо сменяется ухмылкой. На этот раз он сам подходит к Конохе и хватает его за подбородок пальцами, заставляя смотреть на себя. — Теперь понятно, почему ты водишься с этими двумя кошаками. Ты такой же педик, как и они, — давит на чужой подбородок и вдруг отпускает, вальяжно уходя из аудитории. Сердце Акинори начинает биться быстрее, непонятно от чего. "Блядь". "Да пошло оно всё". "Чёртов Дайшо Сугуру". * * * Кенджиро понимает, что может дышать спокойно, когда видит Кенму и Куроо, спокойно общающихся. Понимает, что всё хорошо, когда видит, что Куроо и Акааши тоже больше друг друга не игнорируют. Но это "дышать спокойно" и "всё хорошо" меняется на "пиздец, что случилось" от одних только Бокуто и Акааши. Бокуто целый день бегает за Кейджи, в попытках поговорить, но тот отвечает коротко и вечно находит причину сбежать. Всегда спокойное выражение лица Акааши вдруг выглядит понурым и чрезвычайно уставшим. "Я точно чем-то его обидел", думает Бокуто, понимая, что со всеми другими Акааши общается, как обычно. Без всяких "потом" и "сейчас не могу". Грустного и обиженного Акааши хочется сжать в объятьях. Перед ним хочется извиниться за все людские грехи и поклясться больше не глупить. Да вот только Бокуто и не знает толком в чём сглупил и чем Акааши обидел. Поэтому после учёбы он просто стискивает Кейджи в объятьях, как и хотел, и тихо-тихо шепчет извинения. Акааши не понимает ни слова, Ширабу смотрит удивлённо, а Кенма пялится на Бокуто с опаской. И только лишь Куроо глядит понимающе, будто уже всё про них знает. — Чего это с ним? — Кенма тянет Куроо за рукав рубашки, заставляя того наклониться. Тот пожимает плечами. — Насчёт того, что происходит сейчас, я не имею понятия, — начинает он, а после наклоняется ближе к уху Кенмы, чтобы никто не услышал. — Но вот Бокуто кое-что вчера осознал, — и подмигивает, отстраняясь. Кенма сначала непонятливо на него таращится, а потом, поразмыслив, указывает пальцем на Акааши, пытающегося вырваться из захвата Котаро. Куроо кивает и снова наклоняется к Кенме. — Только никому, — прислоняет палец к губам, — даже Акааши. — Эй, а вы чего тут шепчетесь? Куроо! — Бокуто всё же отлипает от Акааши. — Не беспокойся, Бро, — Тецуро поднимает руки в сдающемся жесте. — Это же Кенма, он никому не расскажет, — и снова подмигивает, ухмыляясь. Теперь Акааши смотрит на Кенму, но тот лишь копирует движения Куроо и отступает на шаг назад: — Не могу ничего рассказать. Куроо гладит Кенму по волосам, и ухмылка меняется на нежную улыбочку. "Как же сильно я его люблю", думает Куроо не в силах отвести взгляд. Бокуто же тем временем снова прилипает к Кейджи. — Бокуто-сан, давайте позже поговорим? — спрашивает Акааши, пытаясь вывернуться из рук Бокуто. — Мы с Кенмой собирались сегодня сесть за проект по литературе, а к семи вечера мне нужно уехать к родителям, так что я не могу задерживаться. Котаро жалобно скулит, но Акааши в итоге отпускает. И тот уходит вместе с Кенмой, попрощавшись. "Пиздец", думает Кенджиро, смотря друзьям вслед, "что происходит?" Вскоре к ним подходит Коноха, и они вчетвером идут к Яхабе. * * * — Признавайся, что насчёт той ситуации с Куро и Дайшо? — спрашивает Кенма в перерыве между домашкой. Акааши рядом прикусывает кончик ручки. — Ты ведь знаешь, что Дайшо знает о ваших чувствах к друг другу, да? — Кенма кивает, вспоминая все подколы Змеи. — Так вот, на этот раз Дайшо ляпнул что-то про то, что Куроо-сан тебя любит. Сказал, что расскажет всё тебе. А сам Куроо-сан не хотел тебе рассказывать об этом, потому что ты действительно ему сильно нравишься. Боялся, что ты негативно отреагируешь, — Кенма склоняет голову, закрывая лицо волосами, и чуть приподнимает уголки губ. — Какой же Куро идиот, — шепчет он, покачивая головой. Акааши только кивает. — Как он ещё не понял, что нравится мне? — Понятия не имею, — пожимает плечами Акааши и чуть улыбается. Кенма утыкается в телефон, пытаясь нарыть материал для проекта в интернете, а Акааши, не переставая, чиркает в тетради ручкой. Комната погружается в полную тишину, и лишь через некоторое время Кейджи прерывает её. — Кенма, — начинает он тихо, не сводя глаз с тетради, — а что тебе Куроо рассказал? — Ты нравишься Бокуто, — Кенма говорит чётко, резко, не думая о том, что Куроо будет недоволен. Акааши рассказал ему то, что не должен был говорить, а Кенма человек честный. Поступит так же. Акааши смотрит на него удивлённо: глаза округляет, и рот приоткрывается в попытках что-то сказать, но сам Акааши молчит. Мотает головой из стороны в сторону, надеясь привести мысли в порядок. Кончики его ушей краснеют, и сам он смотрит с открытым непониманием ситуации. — А если без шуток? — спрашивает осторожно. — Ты думаешь, я стал бы шутить на такую тему, зная, что ты от Бокуто просто без ума? — отвечает Кенма и приподнимает бровь вопросительно, мол "ты чего мозги выключил-то, Кейджи". А Акааши, кажется, задыхается. В голове у него шестерёнки вертятся, и игрушечная мартышка с тарелками бегает. — Я... Нравлюсь Бокуто-сану? — смотрит неверяще, потому что как это вообще возможно, чтобы его чувства вдруг оказались взаимными. В голове сразу рисуется образ Котаро, которого невыносимо хочется зацеловать, несмотря на собственное вечное хладнокровие и не особую тактильность. Получает в ответ кивок и вспыхивает красным. Закрывает лицо руками, откидываясь на спинку стула, и бубнит что-то невнятное. Кенма улыбается, не скрываясь. Его эта ситуация откровенно забавит, но за друга он рад искренне. Сам ведь знает, каково это — любить лучшего друга долгое время и в один момент узнать, что это вообще-то взаимно. — Ты только с признанием не затягивай, как я, хорошо? — Кенма не хочет, чтобы у Акааши с Бокуто было так же, как у него с Куроо. Потому что целовать человека в щёку, будучи друзьями, — это не одно и то же с тем, чтобы целовать человека в губы, в шею, шептать нежности и обнимать, когда захочется, состоя с ним в отношениях. Акааши в ответ снова что-то бубнит и отчаянно пытается успокоиться. Хочется, чтобы Бокуто был сейчас рядом. * * * Кенджиро остаётся на смене до самого поздна, заменяя заболевшего сотрудника и в очередной раз жалея, что у него есть совесть. На смене он сидит вместе с Кётани, который норовит ругнуться то на слишком наглого клиента, то на не сразу заработавшую кофемашину. "Был бы здесь Шигеру", думается Ширабу, когда он в очередной раз вздыхает, принимая заказ, "он бы Кётани приструнил". К концу смены обозлённый на мир и на Яхабу в частности Кётани, покрывающий первого отборным матом за то, что прохлаждается дома, оставляет на Ширабу всю уборку, сваливая домой. И Кенджиро благодарит всех Богов, ни в одного из которых не верит, за то, что кофейня пуста. Но не тут-то было. В кофейню с тихим скрипом двери проходит Семи. Ширабу не знает, радоваться ли ему присутствию здесь знакомого лица или ненавидеть мир за существование вечерних смен. Ширабу выбирает оба варианта, тихо проклиная самого себя, заболевших Яхабу и другого сотрудника и свалившего Кётани. — Здравствуй, — улыбается Семи, подходя к кассе. Кенджиро в ответ машет рукой. — Привет. Тебе снова раф? — упирается ладонями в столешницу и смотрит немного скучающе. Семи кивает и садится за столик рядом. Кенджиро подписывает стаканчик и отворачивается к бару. Около минуты в помещении стоит тишина, которую Семи решает прервать. — У тебя ведь смена через десять минут заканчивается, да? — Кенджиро согласно мычит, не поворачиваясь. — Я провожу тебя до дома. Сказать, что это удивляет Ширабу, — не сказать ничего. Ширабу округляет глаза, но продолжает варить кофе. — С чего вдруг? — только и спрашивает он. — На улице уже темно, вдруг что-нибудь случится. — Я тебе не барышня в беде, чтобы меня оберегать, — фыркает Кенджиро, наконец-то поворачиваясь. — Кофе готово. — А если я просто хочу тебя проводить? — Семи улыбается и забирает свой напиток, расплачиваясь. Ширабу закатывает глаза. — Ла-а-адно, — нехотя тянет он, а после добавляет: — Но мне ещё прибраться здесь надо и свет везде выключить, что займёт около пятнадцати минут. — Хорошо, — Эйта отпивает из стаканчика, — если хочешь, я могу помочь. — Сам справлюсь, — бубнит Кенджиро и снимает фартук, надеясь, что клиентов до конца смены не придвидится. И Семи продолжает сидеть в кофейне все те пятнадцать минут, что Ширабу прибирается, и они вместе уходят, убедившись, что всё сделано. По пути до дома Ширабу они разговаривают о многом: о несправедливых учителях, о докладах и проектах по нелюбимым предметам и о влюблённых друзьях. За разговором время проходит незаметно, и вскоре они оказываются у подъезда. Ширабу уже думает спокойно с Эйтой попрощаться, но у судьбы другие планы, и из подъезда выбегает взволнованный и заплаканный пятилетка. — Прошу! Вы-выз-зовите с-скорую! — мальчишка заикается, глотая слёзы. Мальчик вбегает обратно в подъезд, и парни за ним. Ширабу попутно набирает номер скорой помощи. Пробежав за мальчиком на второй этаж, Ширабу и Семи видят на полу лежащего без сознания подростка. Ширабу реагирует сразу, присаживаясь рядом. — Сколько он так лежит? — спрашивает и проверяет наличие пульса. Пульсация в районе шеи позволяет немного успокоиться. — Я не з-знаю! — мальчик отчаянно трёт лицо ладонями. Семи наклоняется до его уровня, гладит по плечу. — Он у-упал, и я ещё пы-пытался его разбудить! Я не знаю, с-сколько вр-времени прошло! — Семи, звони в скорую, — отчеканивает Ширабу, кидая в руки Семи телефон. Тот сразу выполняет поручение и продолжает попытки успокоить мальчика. Встаёт и берёт его на руки, покачивая. Мальчик немного успокаивается. Кенджиро тем временем расстёгивает две верхние пуговицы рубашки и ремень брюк на подростке, давая возможность дышать. Приподнимает чужие ноги, кладя под них рюкзак. — Теперь ждём скорую, — говорит он, поднимаясь и подходя к Семи и мальчику. — Сп-пасибо, — хнычет мальчик и прижимается к Эйте. Ширабу кивает и переводит взгляд на Семи. Тот смотрит на ребёнка обеспокоенно. Кенджиро кладёт ладонь на чужое плечо, взглядом даёт понять, что всё будет нормально. В течение пяти минут приезжает скорая, забирает пострадавшего и благодарит Ширабу за хорошую реакцию. Младшего брата пострадавшего так же отвозят в больницу. Ширабу выдыхает спокойно, прикрыв глаза, и прижимается спиной к стене. Семи смотрит на него завороженно. — Что? — Кенджиро не выдерживает чужого взгляда. — Просто удивлён скоростью реакции, — отвечает Эйта и отворачивается. Ширабу усмехается. — Спасибо, что успокоил мальчика, — вдруг говорит он. Семи на это может лишь кивнуть.