Честное-божественное
19 октября 2022 г., 11:50
₪₪₪₪₪₪ — 10 — ₪₪₪₪₪₪
— Куда ты тащишь нас на этот раз? — В «Дикую Кэт». Нужно успеть поймать Тэна, пока он в клубе. Ночь, алкоголь, душевные разговоры. Смекаешь? — Хитро. Вот только Тэн тоже может быть хитрым. Особенно, когда заставит тебя выпить с ним. Ты забудешь своё имя, не успев даже заикнуться о помощи. Если только ты не умеешь превращать вино в воду. — Именно поэтому мне нужен ты, — оглядывается на него Донхёк из-за плеча. — Но я этого тоже не умею. — Я про другое. — Хочешь, чтобы я просил о помощи? — Твои речи полны логики и здравого смысла, но Тэна таким не пронять, — Донхёк пожимает плечами, останавливаясь на светофоре. — Так что уговоры достаются остроумному мне, а тебе придётся пить. Джено закатывает глаза, но с чужими планами смиряется. Устойчивость к алкоголю у него не сказать, что высокая, но из-за текущих по венам божественных сил значительно выше, чем у обычных олимпийцев. Район, в котором располагается клуб, Джено хорошо знаком: в десяти минутах отсюда находится комната, которую он снимает, а в двадцати — книжный магазин, в котором он работает. Было бы неплохо заскочить по пути в оба места, но Донхёк движется столь целенаправленно, что с этим придётся немного обождать. На вывеске нужного им клуба красуется кошка, взбирающаяся по лозе винограда. Проезжая мимо, Джено не раз видел, как ярко она горит и мигает красно-зелёным, но сейчас неон едва светится. Кованые, богато украшенные двери оказываются закрыты. Ни охраны, ни посетителей. Ни музыки. — Ты уверен, что… Джено не договаривает, потому что Донхёк, презрительно фыркнув, обходит здание с другой стороны и ведёт их к обшарпанному подвальчику. Спускается вниз, отсчитывая десять ступеней, шарит рукой по стене и вынимает из неё полуразрушенный кирпич. В углублении, отражая свет уличной лампы, мерцает ключ. Донхёк, многозначительно ухмыльнувшись, пару раз подкидывает его в воздухе и принимается открывать двери. Джено пытается выглядеть незаинтересованным, но, судя по тому, как самодовольно лыбится Донхёк, пропуская его внутрь, попытка не удаётся. — Что-то не так? — интересуется он. — Да нет, всё нормально. Каждый служитель хранит ключи от своей обители в подобных местах. Это ведь офигеть как круто и безопасно. — Иногда ценные вещи стоит прятать у всех на виду. Любой дурак при желании сможет их найти, но не станет, прикинув, что клад спрятали в более надёжном месте, — Донхёк обгоняет его в темноте коридора и, схватив за руку, уверенно ведёт вперёд, совсем как Ренджун несколько часов назад. Правда, здесь лабиринты не такие длинные и витиеватые, а конечный пункт путешествия значительно отличается от кабинета Доёна. Во-первых, это зал. Огромный, заставленный громоздкой мебелью. В нём царит мрак, а по стенам солнечными зайчиками бегают слепящие блики от диско-шара. Единственное, что напоминает в нём комнатушку Доёна — едва уловимый запах спирта. И абсолютная чистота. — Ты у себя дома тоже в обуви ходишь? — доносится до них недовольный голос. Джено чувствует ауру Тэна прежде, чем тот показывается на глаза. Служитель Диониса выплывает откуда-то из угла зала и, облокотившись на барную стойку, не сводит с них осуждающего взгляда. Чёрная атласная рубашка блестит, подобно лоснящейся шерсти пантеры, а на запястьях мелодично позвякивают золотые браслеты. Ещё один виднеется на щиколотке, касаясь цепочкой босой ступни. — Извини за подобное святотатство, — кланяется Донхёк, попутно снимая обувь. — Мне искренне жаль, что я осквернил твой храм, притащив в него дорожную пыль. — Джисон, вручи ему тряпку, пусть уберёт за собой, — велит Тэн, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов. — Может за одно и рот прополощет. Джисон выныривает из-под барной стойки, немного сбитый с толку. Видать, за чисткой бокалов и стопок он настолько погрузился в свои мысли, что прибывших гостей не приметил. Выглядит он, к слову, более чем замученно, но это не мешает Донхёку броситься вслед за Тэном, автоматически перекинув оттирание полов на детские плечи. — Послушай, я же пришёл с миром, — канючит Донхёк, всплёскивая руками. — Как насчёт распить бутылочку красного и поговорить по душам? Джено скромно идёт за ним, лавируя между столами, на которых покоятся перевёрнутые стулья. А затем врезается в застывшего Донхёка. Отойдя немного в сторону, он понимает причину их аварийного столкновения. В углу зала накрыт стол. За ним сидит служитель Гефеста. По правую руку от него — взволнованный Марк, а по левую — понурый Хендери и сопящий над бокалом Лукас. Армада валяющихся пустых бутылок говорит о том, что сидят они здесь довольно долго, а лежащее на столе тело Джонни — что дело выходит из-под контроля. — Ага, вижу, собутыльники у тебя уже есть… — Твоими стараниями, — язвит Тэн, не скрывая укора. Донхёк сдувается на глазах, а его уверенность разбивается в пух и прах. Кажется, что с их прибытием в зале становится ещё мрачнее. — Это не совсем верное изречение, — заступается Джено, прокашлявшись. — Не умничай, приёмыш Афины, — фыркает Тэн, шлёпая за барную стойку и доставая с верхней полки пыльную бутылку. У Джено при виде неё зарождается очень нехорошее предчувствие. — Я могу всё объяснить… — начинает Донхёк, нервно косясь на разбитого служителя Гефеста. Тут стоит упомянуть тот факт, что Джонни пьёт настолько редко, что почти никогда. Обычно он с утра до ночи сидит в своей ювелирной мастерской и создаёт шедевры, а свободное от работы время посвящает хобби. Времена лат и доспехов давно минули, но нюх Джонни на новые веянья работал отменно, а потому в его мастерской раньше, чем в остальных, можно было найти модные и практичные вещи. Люди это знали, и ремесло его пользовалось спросом. Но сейчас в глазах Джонни вместо пылающего огня догорали потухшие угли. — Если хочешь говорить, то будь добр сначала сравнять счёт. Тэн ведёт их к столу и усаживает напротив Марка. Джисон тут же ставит перед ними начищенные до блеска бокалы. Тэн бережно передаёт ему бутылку, словно беззащитного младенца, и возвращается к барной стойке. — Он меня ненавидит? — спрашивает шёпотом Донхёк, пока Джисон наполняет их бокалы на треть. — Не так сильно, как ты думаешь. На самом деле, Тэн больше за тебя волновался, когда я рассказал ему, что случилось. — Ты это сделал? — Сразу же, как вернулся. После официального совета служителей Тэн решил созвать новый, но уже без Босса и Посейдона. Он позвал всех сюда, но откликнулся только Джонни. И в итоге совет превратился в это… — Неужели остальные отказались? — Они в растерянности, — поясняет ему Марк, подаваясь вперёд. Он абсолютно трезв, и, судя по всему, торчит здесь, чтобы приглядывать за Джонни. Но Джено не меньше Донхёка радуется его присутствию. — Джемин послал голубку с вестью, что Юта днями и ночами плачется на плече Винвина, а Чону, Тэён и Кун пытаются сдержать распространение болезни, но пока безуспешно. — А как же… — Донхёк кивает на дремлющего Лукаса. — Джехён занят тем, что пытается вселить в людей мужество. Организует онлайн-встречи, проводит трансляции в инстаграме и всё в этом духе. Лукасу сказал развешивать по городу мотивационные листовки. Вот и умаялся, бедолага. — Я думал, он напился. — Нет, я наливал ему только виноградный сок, — комментирует Джисон, убирая со стола пустые бутылки. — Он же за здоровый образ жизни, как и все качки в их доме, — взгляд его случайно падает на Джено, а потому Джисон резко меняется в лице, — ой, то есть спортсмены. — На мой счёт не переживай, но если тебя услышит кто-то из «качков», то ты можешь ранить их чуткое сердце. — Ты хотел сказать «вывести из себя и окунуть в пучину ярости», — поправляет его Донхёк. — В ярости здесь только я, — напоминает о себе Тэн. Он приносит с собой ядовито-голубой коктейль и позабытое нехорошее предчувствие. — Ты, кажется, не настроен на серьёзную беседу, раз до сих пор сидишь с полным бокалом. Служитель Диониса тянется через весь стол, чтобы передать напиток Хендери, а Донхёк в это время совершает чудеса ловкости: пихает свой бокал Джено в лицо, едва не расплескав всё содержимое, заставляет выпить залпом, другой рукой кладёт себе в рот виноградину, а когда Тэн выпрямляется, проглатывает её и прижимает к губам опустошённый бокал, причмокивая: — Немного приторно, — сообщает он Тэну с самым невозмутимым видом. — Джено вон как сморщился только от одного глотка. Да уж, сладковато. Джено кажется, что ему в глотку влили раскалённое железо — что бы ни было в этой пыльной бутылке, хранилось оно там долго и явно для редкого случая. Вероятно, даже божественные силы не помогут ему пережить эту ночь. Марк — единственный свидетель их махинации — ведёт себя как настоящий друг: Тэну не выдаёт, но тихо хихикает, замечая выступившие на глазах Джено слёзы. — Хватит лясы точить. Лучше расскажи, как ты посмел так глупо подставиться, маленький негодник? — Тэн разворачивает стул и садится на него задом-наперёд, складывая на спинку изящные тонкие кисти. — Разве Джисон тебе ещё не доложил? — Я надеялся, что он упустил что-то по невнимательности. Во время его рассказа мы гуляли в парке — у него было слишком много поводов, чтобы отвлечься. — История не настолько длинная, чтобы её забыть, — вздыхает Донхёк, пока Джено с горем пополам допивает содержимое своего бокала. — Посейдон передал коробку, я потащил её к Боссу на Олимп, вымотался и решил отдохнуть у подножья. Потом поскользнулся, упал, услышал голоса, потерял сознание, очнулся — Зевс. — И ты не открывал ту коробку? — Да у меня даже в мыслях не было! Честное-божественное! На последних словах Тэн подозрительно щурится и наливает им ещё по полбокала красного и жгучего. — Служитель Посейдона тоже так говаривает. Мол, не его это это рук дело. Только за базар ответить никто не может, ибо доказательств нет. — В таком случае нужно искать свидетелей, — подаёт голос Хендери, перекатывая трубочку между губ. — Ты что-нибудь слышал от Ченлэ? — интересуется Джисон, прижимая к груди поднос. — Он со мной так и не связался. Хендери смурнеет пуще прежнего. — Наш дельфин что-то задумал, — делится он, потягивая Голубую лагуну. — А когда дельфин что-то замышляет, это не к добру. Я не просто так сказал про свидетелей. Ченлэ роет под Посейдона и наводит справки. — Он решил пойти против своего дома?! — ужасается Донхёк, вытаращив глаза. — У нас это частое явление, — вздыхает Хендери. — Ничего не поделаешь, генетика. Горячность, эмоциональность, искренность чувств… — Чувак, если честно, на тебя не сильно похоже. — А мне досталась только красота и любовь к лошадям… — Даже если Ченлэ удастся найти свидетелей и доказать невиновность Донхёка, это лишь половина дела, — резонно замечает Тэн, пододвигая вновь наполненные бокалы. — Нужно понять, что делать с пандемией, пока в нас не погасли последние силы. — Кстати об этом, — начинает нерешительно Донхёк, растягивая гласные. — Мы с Тэилем, кажется, нашли решение этой проблемы. За столом наступает такая тишина, что даже Лукас просыпается и осоловело хлопает глазами: — Я что-то пропустил? — Нет, ты как раз вовремя, — произносит Тэн, барабаня пальцами по спинке стула. — Оказывается, наш гений Донхёк уже знает, что делать с бушующей болячкой, и наконец-то снизошёл до того, чтобы сообщить нам об этом. — Ты сам не желал меня слушать! — Потому что не был уверен, что ты скажешь правду. В голове Джено начинает слабо дребезжать: то ли от выпитого, то ли из-за тревожного звоночка. Он борется с этим ощущением, пока Донхёк излагает присутствующим теорию Тэиля и даже показывает коробку-бабочку. Джено бросает на неё беглый взгляд и насчитывает восемь крыльев. Жмурится. Нет, всё-таки четыре. — Ты тоже думаешь, что это сработает? — обращается к нему Лукас. Этот добрый малый даже после ухода Джено из дома не спешил разрывать с ним связь. Напротив, узнав, что он подался в ученики Афины, Лукас глядел на него с уважением и уже не раз обращался за советом. — Попробовать стоит, — кратко отвечает Джено, не в состоянии перечислять все доводы. Тэн поднимается со стула и вновь направляется к сердцу клуба. Донхёк пользуется моментом и пододвигает свой бокал к Джено, касаясь предплечья локтем. Тот послушно выпивает, уже не чувствуя ни сладости, ни обжигающего горла, ни своего тела. — Последователи Афины всегда принимают правильные решения, — Тэн возвращается с небольшим мешочком и осторожно протягивает его Донхёку. — Но знай, что я своё принял намного раньше. Донхёк нерешительно принимает дар, обнаруживая внутри пригоршню изюма. — Это треть от того, что у меня осталось, — теперь голос Тэна серьёзен и спокоен, а руки, обнимающие ладони Донхёка, заботливые и тёплые. — Они из виноградника, который я взрастил с помощью божественных сил. Одной мне хватает на дня два, не больше. Так что трать их с умом, мой мальчик. Больше я ничем не могу тебе помочь. — Я не смел надеяться и на это, — молвит Донхёк, даря Тэну полный благодарности взгляд. — Простите, но я подсобить не смогу, — басит Лукас. — Я недавно в учениках, и во мне не так много силы, чтобы я мог вложить её в предмет. — И я тоже, — тушуется Хендери. Джисон опускает голову. Его положение более чем понятно. Марк закусывает губу и тянется к нагрудному карману, в котором хранит свою любимую шариковую ручку. — Ты не обязан, — пытается встрять Донхёк. Безусловно, жертва Марка действительно поможет общему делу. Вот только подрывать слабый дух ученика, отнимать у лучшего друга последние силы и возможность заниматься тем, для чего он был создан, не хочется до боли в сердце. Марк на это только изгибает губы в ободряющей и, самую малость, печальной улыбке, и протягивает Донхёку ручку, как вдруг зал сотрясает громкое: — Не смей. Джонни поднимает голову со стола и глядит на своего подопечного с явным неодобрением. — Ты не для того столько лет мне трещал в уши, что занимаешься достойным для дома Гефеста делом, чтобы так просто от него отказываться. Служитель откидывается на спинку дивана — не застёгнутая рубашка разъезжается в разные стороны, Донхёк мечтательно вздыхает — и снимает с руки внушительный перстень. — Это всё, что у меня есть. Не думаю, что он пригодится мне в мире, где люди каждый день погибают от неизлечимой заразы. Донхёк в шоке поворачивается к Тэну, но тот лишь согласно кивает. Джонни замечает его нерешительность, и добавляет грудным мягким голосом: — Я сделал свой выбор. Ты хотел помощи, и ты её получил. Так что не думай теперь давать заднюю, служитель Гермеса. Хёк опускает взгляд на дары в своих руках. Закусывает до боли губу, услышав обращение, и тратит несколько секунд на то, чтобы выровнять дыхание. — Я не подведу.₪₪₪₪₪₪ — 11 — ₪₪₪₪₪₪
Если быть откровенным, Донхёк не сомневался, что среди служителей найдутся те, кто сможет оказать поддержку, но даже не смел надеяться, что она будет столь щедрой. Он предполагал, что часть олимпийцев не усомнится в его порядочности, однако доверие некоторых лиц оказалось непоколебимым до абсурда. И это открытие вернуло ему крылья и растопило сердце. Донхёк желал осуществить задуманное в самые короткие сроки, но его лишённое божественных сил тело оказалось куда слабее, чем он думал. Вместе с облегчением от очередного успеха на плечи навалилась непомерная усталость, и в довесок — пьяное тело Джено. Донхёк догадывался, что вес знаний велик, но не подозревал, что настолько. — У меня сейчас позвоночник треснет, — жалуется он, покрепче перехватывая руку Джено и притягивая его к себе за талию. — Какой у тебя этаж? — Шестой. — Тогда почему мы поднимаемся по чёртовой лестнице? — Потому что ты решил, что лифт — для слабаков. — Ни черта подобного! Просто ты живёшь в каком-то стрёмном муравейнике, и мне стрёмно тыкаться по стрёмным углам в поисках стрёмного лифта. Лестницу оказалось найти куда проще. Грудная клетка Джено начинает мелко сотрясаться, словно от сдерживаемого смеха. Вот только Донхёк не позволяет себе в этом удостовериться, а с упорностью барана глядит под ноги — не хватало ещё, чтобы кто-то из них скопытился. Донхёк планировал умереть только героической смертью, дабы потомки слагали о нём легенды, которые бедные школьники будут зубрить на уроках истории. Сворачивать себе шею на этих ступенях вообще не входило в его планы. — Чувствую себя Сизифом, — ноет он, помогая преодолеть Джено очередной пролёт. — Я не хочу катиться вниз с шестого этажа, — бурчит тот в ответ, едва шевеля языком. — Давай лучше позволим лифту выполнить его предназначение. Он слева от лестничной клетки. — Ты не мог сказать раньше?! — Мне нравится, когда ты так отчаянно цепляешься за меня. Бросить Джено на₪₪₪₪₪₪ — 12 — ₪₪₪₪₪₪
Потревожить чужой сон всё равно пришлось: Донхёк ни за что бы не смог дотащить Джено до кровати, а оставлять хозяина спать на полу как-то неприлично. Попутно он заставляет Джено избавиться от неудобной одежды, скидывает её в дальний угол и помогает ему не запутаться в одеяле. О себе любимом Донхёк подумать не успевает, да и загребущие руки-ноги, обвившиеся вокруг его тела, не позволяют не только упасть с постели, но даже развернуться по-человечески. Кстати о человечности. Она напомнила о себе довольно скоро и весьма доходчиво: Донхёк просыпается от дикого желания что-нибудь скушать. Он так давно не ощущал подобного, что в первые секунды думает, что его прокляли. И лишь смутное воспоминание родом из далёкого детства (зачастую несовместимого с жизнью) помогает ему не поддаться панике. Служители не чувствуют потребности в еде, лишь упадок сил, когда их божественная аура слабеет, а потому едят они скорее для удовольствия, чем по необходимости. Но теперь эта самая нужда сводит судорогой живот и требует, требует, требует. Капкан из чужих конечностей теперь напоминает вялые лианы, так что Донхёк пользуется возможностью и без особых усилий выскальзывает на свободу. Потягивается, разминает затёкшие мышцы: кости хрустят совершенно несоответственно возрасту, но Донхёк предпочитает видеть в этом свой неповторимый шарм. Чудно, как Джено от этих адских звуков ещё не проснулся. Затем он подходит к одиноко стоящему шкафчику возле раковины, надеясь найти там хоть что-то съестное, но находит — вау, как неожиданно — пыльные томики по истории Древней Греции. Смирившись с мыслью, что перебиться недобровольными пожертвованиями у него не выйдет, Донхёк цапает свой телефон с прикроватной тумбы, надеясь, что в ближайшей забегаловке работает терминал. Экран загорается, выжигая сетчатку, и показывает полшестого утра. Все нормальные люди в это время ещё спят, а потому Донхёк решает не париться с ключами и оставляет двери незакрытыми, мягко прижимая их бедром до тихого щелчка. Ко всему прочему, самое ценное в комнатушке Джено — это он сам (что бы он ни говорил о своей дражайшей библиотеке), а позариться на почти-что-бога осмелится далеко не каждый. Студёный утренний воздух лижет ветром щёки. Донхёк застёгивает олимпийку под самый подбородок и, нахохлившись взъерошенным воробьём, плетётся вверх по улице до круглосуточного. В спальных захудалых районах подобные магазинчики всегда пользуются спросом (особенно у таких полуночников, как Донхёк), а потому он не шибко удивляется, когда сталкивается в дверях с парой мужчин. Он уступает им дорогу, а затем с воодушевлением направляется к стойке с готовой едой, надеясь найти там что-то шедеврально-вкусное, и, желательно, по акции. Однако жизнь с издёвкой бьёт под дых, представляя ему на выбор греческий салат или греческий салат. Оба датируются вчерашним числом, однако ценник на них такой, будто маслины только что сорвали с дерева на заднем дворе. Но голод — не тётка, пирожка не подсунет, а потому приходится довольствоваться тем, что имеется. Дабы унять жалящее разочарование, Донхёк покупает орешки, литр сока — игнорируя виноградный — и банку колы для Джено. С оплатой, к счастью, проблем никаких нет, так что Донхёк, прижимая сок и газировку к себе одной рукой и держа салат и орешки в другой, толкает плечом дверь и едва ли не в вприпрыжку направляется обратно к пыльным фолиантам и тёплому телу Джено под мягким одеялом. Первый дом он преодолевает с мыслями о предстоящей трапезе, второй — о том, к какому служителю отправиться сегодня, но когда Донхёк добирается до третьего дома, его сознание пронзает ледяной стрелой. За ним кто-то идёт. Буквально дышит в спину. Донхёк только и успевает, что обернуться, как преследователь тут же замахивается и наносит удар прямо в лицо. Донхёк уворачивается от кулака, но от следующей за ним подсечки уйти не успевает. Копчик, локти и затылок встречаются с асфальтом: боль вспыхивает до белых пятен перед глазами и не отпускает ещё добрые десять секунд, за которые противник всё же успевает добраться до его лица. Удар в челюсть отрезвляет как никогда кстати, и Донхёк автоматически вскидывает руки, в слепой попытке защититься, а затем, так же наугад, бьёт ногами. Они, в отличие от рук, куда сильнее (не зря же он столько лет носится туда-сюда с разными поручениями), а потому мужчина сдавленно охает и сгибается, хватаясь ладонью за живот. Донхёк отползает от него, кое-как поднимаясь на ноги. Его греческий салат разбросан по дороге, банка колы откатилась к противоположному бордюру, а страх Донхёка наконец-то отходит назад, давая место ярости. — Да как ты посмел на меня напасть? — шипит он, надвигаясь на мужчину. Тот инстинктивно поднимает лицо и тут же получает ответный удар в челюсть. — Ты испортил мне завтрак! А ведь день так хорошо начинался… В ноющей от встречи с асфальтом голове мелькает утешение, что в магазине осталась ещё одна порция салата, а значит ещё не всё потеряно. Затем он вспоминает, что мужчин тоже было двое. Но озарение сходит на него слишком поздно. Когда он осознаёт свою ошибку, его горло сжимают в жёстком захвате, а в спину упирается что-то холодное и острое, пронзая насквозь любимую олимпийку. — Дёрнешься, и я зарежу тебя на месте. Донхёк поднимает руки в знак капитуляции, привставая на носки так, чтобы ослабить давление на шею. Когда у него получается сделать вдох, он тратит его на дипломатичный примирительный ход: — Лучше отпусти меня, мудила, пока я сам не превратил тебя в свинью. Остриё ножа входит в кожу, но недостаточно глубоко, чтобы посчитать переговоры неудавшимися. — Эй, полегче, — кричит второй претендент на гордое звание хряка. — Я не хочу сидеть срок за убийство, поэтому хватай его телефон, вдарь по башке и валим. — Не так быстро. Знакомый голос заставляет Донхёка дёрнутся в хватке. Это глупо, очень глупо с его стороны, и остриё ножа вспарывает куда больше кожи, но он не смог сдержать себя в руках, потому что Джено никак не может быть здесь. Этот книжный червь, пацифист до мозга костей, образец порядочности и интеллигентности должен мирно спать в своей кровати, а не стоять на противоположной стороне дороги, наклоняясь за банкой колы. Один из мужиков роняет тихое «блять» себе под нос, но другой грубо хватает Донхёка за челюсть и разворачивает к Джено. — Дёрнешься, и я сверну ему башку. Донхёк видит, как напрягаются мышцы Джено под чёрной майкой. Как звереют его глаза в хищном прищуре. Как длинные пальцы крепче смыкаются вокруг банки, пока она не лопается, заливая дорогу кремовой пеной, попадая на кожаные берцы. Нечеловеческая сила, вздутые вены, ходящие желваки и проступившие стальные жилы вселяют страх даже в Донхёка, но его бестолковых преследователей это лишь подталкивает к крайности. Второй мужчина поднимается с колен, тоже достаёт нож и направляется к Джено. «Только посмей». Донхёк чувствует солоноватую горечь, когда впивается зубами в чужую руку. Раздаётся болезненный вскрик, на языке отчётливо ощущается мерзкий металлический привкус. Пальцы отпускают его подбородок, но Донхёк не позволяет нападавшему так просто от него отделаться. Он покрепче хватается за чужое плечо и локоть, а затем всем своим весом падает на колени, перекидывая через себя вопящий мешок дерьма. Тот, как и полагается, тяжело валится на землю. Донхёк пинает его в бок, надеясь, что этот хмырь теперь тоже познаёт все радости «мягкой» посадки, а затем спешит на выручку к Джено. Вот только тот в помощи определённо не нуждается. В отличие от Донхёка, Джено не использует грязные приёмчики. Он вообще не нападает, лишь защищается, но уходит от ударов так безупречно и плавно, словно знает каждый выпад соперника наперёд. Мужчина от этого только больше злится, размахивает ножом в стороны, спотыкается о бордюр и падает. Когда он поднимается в очередной раз, то вместо того, чтобы вновь напасть, останавливается, тяжело дыша. — Повторяю ещё раз, — обращается к нему Джено. — Положи оружие и проваливай по-хорошему. Не вынуждай меня переходить черту. — Заткнись, — выплёвывает тот, шипя, а затем перехватывает нож за край рукояти и метает его в Джено. Иррациональный страх пробирает Донхёка до самых костей, а крик замирает в глотке. Остриё блестит в лучах восходящего солнца, совершает три полных оборота, но так и не пронзает тело Джено, а послушно замирает в его руке. — Да что ты такое?! — пятится мужчина в ужасе, когда Джено делает к нему первый шаг. — Я тот, кто преподаст тебе урок на всю жизнь, — голос Джено вкрадчивый и спокойный, с налётом знакомой Донхёку ласки, но затаённая в нём угроза от этого ощущается в разы сильнее. — Воровать — плохо. Нападать со спины — плохо. Двое на одного — плохо. Не думать головой — это тоже плохо, — Джено играется с ножом, подкидывая и ловя его в воздухе. — Выбирать в качестве жертвы этого парня — непростительно. Так что же мне с вами сделать? Донхёк кидается к Джено прежде, чем тот успевает приставить холодное оружие к чужому горлу. Обнимает его за шею, буквально виснет на нём, льнёт всем телом и просит: — Не надо, они того не стоят, прошу тебя. Пойдём домой, Джено. Приди в себя, ну же! Кожа Джено пылает, а тело ощущается каменной статуей. Текущий по венам пурпурный ихор темнеет от бурлящей в нём божественной силы, но стоит Донхёку коснуться губами вздутой сонной артерии, мгновенно утихает. На талию Донхёка ложится рука, и прижимает к себе нежно и аккуратно, а пульс постепенно возвращается в норму. Когда напряжение окончательно покидает чужое тело, Донхёк отстраняется, отмечая, что нападавших уже след простыл. Футболка неприятно липнет к телу, и когда Джено в ужасе разглядывает окровавленную ладонь, Донхёк вспоминает: — Кажется, меня немного продырявили, — говорит он, слабея в коленях и улыбаясь. Боль практически не чувствуется. Неизвестно, из-за шока ли, или из-за того, что всё тело в принципе ощущается сплошным ноющим синяком. Зато страх до сих пор липким холодом гуляет по позвоночнику. Не за себя и своё состояние, но за Джено, который сейчас очень близок к тому, чтобы достать его обидчиков из-под земли и провести урок совсем иного толка. Поэтому Донхёк прикидывается максимально недееспособным, позволяя Джено нести себя на руках до самого дома; намеренно отказывается от поездки в лифте и стоически переносит десять лестничных пролётов. Джено преодолевает их даже не запыхавшись, удерживает вес тела Донхёка на одной руке, открывает дверь, и, добравшись до ванной, словно пушинку, усаживает на бортик. Снимает с него олимпийку и футболку, мочит последнюю в тёплой воде и берётся стирать все кровоподтёки. — Ты так и будешь молчать? Даже не утешишь меня? — пытается пошутить Донхёк, сдерживая шипение, когда мокрая ткань касается открытого пореза. — А ты заслужил? — Разве нет? — отвечает вопросом на вопрос Донхёк, ёжась от чужого холода и едва сдерживаемой злости. — Я постоял за себя и не позволил случиться чему-то ужасному. Мне кажется, или ты должен меня похвалить? — За что, Донхёк? — Джено за его спиной останавливается. — За то, что ты вышел из дома и ничего мне не сказал? За то, что решил продолжить драку, вместо того, чтобы поскорее из неё выбраться? За то, что получил серьёзное ранение по невнимательности? — Да какое «серьёзное»?! Это пустяки! Да я… ох, — Донхёк громко и болезненно стонет, когда Джено вновь прижимает ткань к его порезу, ощутимо надавливая. — Прекрати! Неужели ты думаешь, что я сбежал бы, поджав хвост?! Я не трус! — Согласен, ты не трус, Донхёк, но ты теперь почти смертный. Не будь таким самонадеянным! А что, если бы на тебя напали не люди, а какие-то твари, посланные Посейдоном? — И что с того? Мне теперь нельзя одному ходить? Только с телохранителем под боком?! — Да, если продолжишь буянить и лезть на рожон, — Джено откидывает футболку в сторону и касается пальцами его раны. Донхёк вновь чувствует приятное тёплое покалывание, но бушующая несправедливость до сих пор горит в его сердце и ощущается куда острее. — Ни за что. Даже если я лишился сил, это не значит, что я стал беспомощным, — артачится он. — И я не собираюсь прятаться по углам и сидеть взаперти, ожидая, когда моя жизнь станет менее опасной. Она никогда не была и не будет. Служитель, ученик или обычный смертный — каждому отведён срок, и я не хочу провести свой в четырёх стенах, пропитанных страхом и паникой. Пальцы Джено касаются его ноющего затылка, затем скользят вниз по шее, дотрагиваясь до каждого позвонка, и замирают чуть ниже поясницы, усмиряя боль в ушибленном копчике. На сей раз волны тепла проносятся по всему телу Донхёка сладкой истомой, и он не уверен, что дело здесь в божественной силе. Мурашки ползут по плечам и рукам, нега наполняет его от пальцев ног до кончиков волос, но истинное блаженство наступает лишь тогда, когда Джено внезапно прижимает его к себе. Упирается лбом в обнажённое плечо, обнимает руками живот, танцуя на грани нежности и необузданного страстного порыва. Донхёк даже сквозь майку Джено чувствует его тепло и то, как быстро колотится сердце. Поясницу обжигает холодным металлом пряжки ремня — Донхёк выгибается в спине, уходят от неприятного касания, и, вместе с тем, плотнее прижимаясь к твёрдой груди. Поднимает руку и зарывается пальцами в чужие волосы, желая приголубить. — И кому только взбрело в голову вселить в тело райской птахи орлиных дух? — молвит Джено, заставляя Донхёка дрожать от одного лишь глубокого голоса. — Ты такой маленький в моих объятиях, такой хрупкий и прекрасный. Я хочу защитить тебя, спрятать от любых невзгод, но ты не создан для клетки, даже если ею станет моё сердце. Ты слишком бесподобен там, на воле, когда блистаешь в лучах солнца и носишься без устали от зари до зари. Только бы не взлетел слишком высоко и не опалил свои крылья. — А если я захочу это сделать? — Тогда я поймаю тебя. Не дам разбиться. Залечу все раны. — Но ты не обязан меня спасать. Руки Джено сжимаются сильнее, Донхёк инстинктивно втягивает живот, ощущая, как десятки потревоженных бабочек щекочут его своими крыльями. — Всё, что я сказал тебе этой ночью — правда, — Джено ведёт кончиком носа вдоль его шеи, до самого роста волос. Донхёк наклоняет голову вбок, позволяя, и прикрывает глаза, слишком разморённый чужой лаской. — Ты важен многим, но для меня — нет ничего дороже. Ты самый ценный человек в моей жизни, и прости, но я не умею выражать свою привязанность иначе. Донхёк знает. Чувствует его жертвенную любовь всем естеством. И ему тоже хочется дарить Джено ласку и заботу, дарить всего себя, не ожидая ничего взамен, вот только внутри него сейчас бушует нечто порочное и жадное. Ему мало Джено. Всегда было мало, но теперь — особенно. Донхёку хочется больше откровений, больше касаний, больше близости во всех её проявлениях. Это страстная любовь, эгоистичная и опасная. Она неправильная, и Донхёк вместе с ней тоже неправильный. Джено достоин лучшего, поэтому, прежде чем отвечать взаимностью, Донхёку следует разобраться в себе. Иначе всё закончится катастрофой. Именно поэтому он мягко убирает чужие руки, перешагивает через бортик ванной и, поймав лицо Джено в свои ладони, заверяет: — Ты для меня ценен не меньше, но сейчас не время для громких речей. — Что-то похожее ты говорил у дома Тэиля, — припоминает Джено, не скрывая досады. — С тех пор мало что поменялось, — замечает Донхёк, мягко улыбаясь. — Но не между нами. Джено хмурится и дуется, как мальчишка. Донхёку до смерти хочется поцеловать его. — Обычно я не отличаюсь последовательностью, однако позволь мне совершать шаг за шагом. Тебе хватит мудрости, чтобы остановиться в нужный момент, но я — безрассуден. Кто знает, каких дел я могу натворить. — Не забывай, откуда я родом, — Джено надвигается на него, склонив голову на бок. От него разит силой и греховной притягательностью. — После того, что ты сегодня устроил? Да никогда, — дразнится Донхёк. В глазах Джено вспыхивает опасный огонь, когда Донхёк игриво скользит кончиком языка по приоткрытым губам. Он продолжает напирать, пока их тела не встречаются со стеной. — Тогда ты должен понимать, как тяжело мне порой сохранять самоконтроль. Если бы не ты, я бы сегодня пустился во все тяжкие, и вход в дом Афины был бы для меня наглухо закрыт. — Значит, я — твой якорь? — Ты — моё спасение и моя погибель, — Донхёк сомневается в безупречности своих чувств, но когда руки Джено находят приют на его талии, то ощущаются абсолютно правильно и идеально. — Моё Солнце и мои опалённые крылья. А когда их губы встречаются в желанном поцелуе, Донхёк уверен: на свете нет ничего более совершенного, чем то, что между ними происходит. Чем бы это ни было.
