Japanese psycho

На улице сейчас полной противоположностью стоял жаркий зной. Ким Сону здесь больше нет. Оказывается уехал неделю назад. Без звонков, без встреч и предупреждений — выехал из Окаямских окрестностей. Рики бегал вдоль его дома каждое утро, где в окнах теперь виднелась тёмная пустота. Квартира была сьемной, поэтому недолго стояла опустошенной, уже через несколько дней её заполнили другие жильцы. И жизнь снова кипела там по-новому, но уже не почувствовать в оконных рамах тянущего мятного аромата и не утонуть в кимовых тёплых обьятиях. Люди в квартире вроде являются молодожёнами с младенцем и серым вислоухим котом, что часто на комоде сидит и грустно смотрит в окно каждый вечер. Рики тоже всматривается в это самое стекло, в уголке глаз скопятся хрустальные горькие горошины слез. Хочется всегда вспоминать об этих моментах, когда он буквально месяц назад у этого же стекла лежал в его ночных объятиях. А тот сонный, неловкий поцелуй кажется стал последним и самым первым в его жизни. Теперь, за углом круглосуточного магазина будет тихо. Сонхун, захватив с собой Джейка, зайцем уехал к матери. Их "компания" наконец не действует. Джея больше нет — только Пак Чонсон. У него лишь единственный перелом ноги, а душа поломана в несколько раз больше. Его избили бы костылями вновь, будь на то воля. В палате у них пахло многочисленными медикаментами и тем самым застоявшимся жидким эвкалиптовым мылом из общей "уборной". Из окна видно в вечернее время рябину, яркие круглые ягоды падали с порывами ветра на зелёную осоку. И за этим заляпанным стеклом всё выглядело так радужно, по-летнему, а в палате перепонки пробивают крики детей из соседних помещений, глаза бросаются в неприятную рябь от мигающего света старых угрюмых ламп. Воздух настоялся достаточно. Окно пришлось открыть и тогда потянулся вдоль тоскливый воздух. Дверь кротко проскрипела, за ней лишь маленький мальчик, кажется из соседней палаты и медсестра, что гонит его обратно. Ребёнок кричит, он хотел бы погулять на улице с друзьями как и раньше, что бы родители вновь смогли увидеть его звонкую улыбку. Девушка в халате оттянет его за поясницу от двери бедными руками, отойдёт наконец от двери, та хлопнет о дряхлый проём. Ненадолго. Чья-то ладонь проглянет снова в щели. Оглянётся этот высокий на другую сестру, войдёт медленно в палату. Он остановился на входе, грустно глянув на насмерть потонувшего в этом всём Джея. Они замолчат. Чонсон вглядится в почти зажившие раны парня и на его красный от насморка нос. Капиляры в глазу начали лопаться. —И всё это время Джейк хоть раз тебя навещал? - голос раздался, отпрыгнул от всех четырёх стен. Лампы будто жужжат в напряжении его слов. —Он уехал вместе с Сонхуном. А ты будто не знал. - он поднимет взгляд с полу, наконец вздохнёт в присутствии кого то кроме мед персонала. —Ты пришёл ко мне из жалости, ведь так? —Принёс тебе фруктов. Мы действительно волновались за тебя. Я думаю, ты соображаешь теперь, что тебя использовали? - Рики полезет в пакет за сладкими мандаринами, в разгар лета. —Надеюсь, у тебя нет аллергии. Яркие плоды просвечивали сквозь пакет, они были единственным ярким пятном в палате сейчас. —Спасибо. И, могу ли попросить прощения за всё это. Меня действительно съедает изнутри. - глаза опущены вниз, на искалеченные ноги, на ноги возможность передвижения которых, теперь ограничена на огромный срок. —Я подумаю. - кроткий кивок. —Пора идти, скорейшего выздоравления, Пак Чонсон. - тот развернулся холодно, направился на выход из палаты, к сломанному дверному проёму. И вновь в палате закипит душно холод. Снова не увидит теперь никого кроме медицинского персонала и засохшей кожуры от съеденных мандаринов. —Ким Сону уехал, ведь так? - по другой причине он и не мог бы прийти и он сразу почувствовал его уныние. —Да. - обернувшись уронил Нишимура, стопы пересекли грань палаты. Опять сейчас там ударит блеклый свет ламп, что нагло разобьёт итак слабую сетчатку глаз Чонсона. Снова пусто вокруг, но грозди рябины больше не единственные яркие пятна, мандарины в его дрожащих руках тоже смотрелись ярко. *** Нишимуре не составит труда посчитать сколько недель прошло с их последних крепких объятий — ровно 260, это пять лет. Пять лет без ответов на все сообщения и звонки, видно тот сменил номер? Раньше, по приезде в Корею, Ким Сону активно вёл свой инстаграм. На некоторых фотографиях кажется мелькала его девушка. Через 2 года, всё оборвалось и аккаунт был удалён, а фото мятного шоколада в его маленьких руках, что он выкладывал с подписью "О любимом" в галерее останется надолго в отдельной папке, которая теперь носит название "О любимом". Там всего две фотографии, та — из инстаграмма Сону и ещё одна, что сделана в самую глубокую милостливыми мольбами ночь, когда оба охваченные руками друг друга смеялись медово, по-детски на всю комнату. У него за запястье в этот вечер выцарапано красной жидкостью одно слово — любовь. Он много думал и все эти пять лет не придумал ни одной причины такого резкого своего самоубийства души. Винил во всём этот пятнадцати летний ребёнок только себя, но никак не заточенные до самой остроты ножницы, что всегда были впрямь под рукой. Но сейчас, спустя четыре года, он передумал снова. Нишимура не любит что то менять до сих пор, поэтому лучше предпочтёт стереть это из пубертатного периода. Он больше не желает жить в Окаяме, уедет подальше от всех, ото всюду — в столицу Южной Кореи. Его родители больше не выпивали так часто, отец даже устроился на работу, хоть и било по ушам но смотреть просто на их лица тоже самое, что разговаривать с пустой стеной — безумно и противно. Вообще, Рики судорожно боялся высоты и другого. Боялся, пока в его жизни не появилась мечта об одном человеке. *** Сегодня закат был ал. Ал, как последнее лопнувшее предсердие, как разлитая детская медовая акварель, что сделана совсем и не из мёда. А они, слепо веря в это — съедали всю жёлтую краску. Почему люди не могут поверить во всё остальное, так же слепо как верили они будучими детьми? Медовые дети — самые слепые на свете. По улицам бродить ночью стало традиционным занятием. Рядом был парк, точно такой же, словно Окаямский. Он думал непереставая обо всём этом на протяжении всех прошедших миллионов секунд, но боялся. Боялся, Сону знал, что сорвётся в одну единственную секунду лишь взглядом мельком пробежит по нему Нишимура. На столе небрежно разбросанные недоделаные чертежи и эскизы, наушники, записка — та самая, что не успел передать недорослю 260 недель назад. Там выцарапано простым твёрдым карандашом, дрожащим почерком: "—Я больше не прийду" И еле заметная подпись в углу: "—Твой судорожный любовник, Ким Сону." А он и не солгал. Действительно больше не пришёл, не звонил, не беспокоил, да вот только второй ничего не знал об этой записке. Так же чудом слепо-медово верил, что вновь толчком литосфер, сдвинет их души навсегда вместе. Сону съела лень, задыхается в красном закате и лунном свете. И холодно, и долготно, и голодно, но не если бы рядом был вечно пятнадцати летний парнишка. Он согреет до смерти, разобьет стрелки секундные на старых часах, накормит до румяных щёк своей всё ещё детской любовью. И больше не холодно, не долготно, не холодно. А на красно-капилярных глазах снова выступали слезы. Ким Сону вновь мысленно дерётся с зависимостью, пока глотает очередную таблетку. Рядом не было никого, кто как раньше бы успокаивал его хаотично дрожащие в панических атаках руки. Ещё единственная ночь, ничего не изменится — сведёт концы с концами алой нити. А нескончаемые мольбы-голоса в его голове наконец уйдут далеко с покоем. Сону никогда не нуждался в любви, её было за края. Но когда спрос на чувства вырос, стало тяжело существовать, любовь ушла вместе с мольбами-голосами. Его мать действительно была хорошим человеком. Всё в ней остаётся особенно. Её тёплые словно бархат мягкие руки, те нежные материнские слова и похвала. Она всегда умела выразить свою любовь . Теперь, источника света розовой жизни нет. Нет ни матери с тёплыми речами рядом, ни ранимого Нишимуры в объятиях, а сам Ким Сону себя не мог любить. *** Сегодня последний алый закат. Самое сильное свечение от звёзд, и кажется небо, усыпанное кристально чистыми каплями криков. Тень от соседнего дома падала прямо в первоэтажное окно юноши. Он не хочет думать, череп пуст. Ни мыслей, ни голосов, ни ненависти. По комнате гуляет сплошная тёмная тишина. Завтра никуда не нужно, рано утром вставать бесполезно. Так что, горазд обездвиженно существовать вот так, когда ничего не беспокоит вплоть до последнего его моментного утра. Раздастся острым звоном в ухо, дверной визг подпольных мышей. Вот так ходить по людям посреди ночи — паранойя в чистейшем своём представлении. Сону встанет медленно, глаза разомкнутся тяжко, пока под тонкими веками текут медовые картинки. Пошатываясь подойдёт к двери, свет не включит, того что снаружи хватит для опознания лица вставшим пред ним в такую полночную пустоту. За дверью, силуэт движется знакомый, высокий и кажется он.. —Рики.. - в глазах тут же появились горошины солёных слез. Его руки вновь хаотично задрожали, он почувствовал хоть что-то за последние годы существования, и это "что-то" наконец было присутствием Нишимуры. —Не верю, я невероятно скучал. - встрепенится, головой потрясёт и охватит парня в пижаме крепко. Они ждали долго. Кажется наконец, номер 260 снят напрочь. Объятия тёплые, родные и до гибели желанные. Впиваются оба в спины, в рёбра, вновь пальцы покрасневшие, лица замученные, но это всё счастливо сейчас. Этот момент утекёт, как остальные, но они запечатают его в сундук озолоченный под тысячи замков и клятв. Сону корчится, хлюпает, а слёзы текут океаном. Щёки, губы румянцем, волосы на ветру колышет. Он в одной пижаме стоит глубокой ночью на улице, не холодно. Нишимура будь то солнце, греет своим телом. Его лицо тоже глупо выглядит сейчас, но счастливо. Они наконец оба тонут в улыбках, в объятиях. —У меня слишком много вопросов, почему же ты так.. - в глазах горит самая яркая звезда, и в зрачках отражение такого же яркого парня. Их руки сомкнуты в замок, кожа тонкая румянится сильно. —Всё потом, всё потом... - с выдыхом отвечает ему тихо на ухо. Рики стекает разгорячёнными пальцами по щекам, шее, плечам, ладонь зарывается в шёлковых волосах, уголки растянуться и улыбка растворится в атмосфере. Нишимуровы губы касаются нежно лба зарумяненного парня, тогда мир вокруг Ким Сону перестал существовать и медовые дети номер 260 наконец будут счастливы..