Глава 6. Воссоединение
5 октября 2024 г., 12:56
Больше охранник с ней не заговаривал. Зря она сорвалась. Зря попалась. Зря полезла в войну. Надо было бежать раньше.
Не меньше недели Гермиона была заперта. Одиночество не принесло ничего, кроме персеверации.
Проигрыш. Смерть. Вина. Глупость.
Спать холодно, магии нет. Проснуться, добрать немного из пространства, машинально задохнуться от недостатка и перегрева. Пытаться выбраться — магия переполняет тело и обжигает, не находя пространства, чтобы выйти.
Чтобы окончательно не заглохнуть, она заставляла себя раскачиваться, сохраняя немного подвижности и тепла.
Чтобы не разбить себе голову от вины о прутья решётки, она вспоминала своих мальчиков. Понимание, тепло, семья. Единственные, небезразличные. Будто снова вернувшись на пятый курс, тщетно осваивая патронус. На этот раз без палочки.
Кормили ее раз в два дня. Чары в этом углу темниц были устойчивыми, но недостаточно, чтобы сохранять нужную температуру и сухость. Поэтому, помимо холода, она получила ценный бонус — стекающий из расщелин между неровной кладкой конденсат тумана — немного воды на шершавой поверхности камней.
В день, когда ей особо повезло, и ливень прошёлся по стенам замка посмертным маршем, Гермиона ликовала. Окоченевшими пальцами царапаясь о неровности, она прильнула к небольшому ручейку чистой воды.
Эта была ужасно вкусная вода, вкуснее, казалось, была бы лишь смерть тех идиотов, что держали в камерах учеников.
А может только она и осталась. Рон был не тупым, но мог бы он сдержать животную месть, клокотавшую где-то за рёбрами?
Ночью после ливня она не могла уснуть. Дождь не прекращался несколько часов, и на пол ее камеры натекла небольшая лужица. Она решила не оставлять ее надолго, и чуть было не выпила всю, но...
Из рунной цепочки, круга по всей камере, ей не выбраться. И колдовать она, используя внутренние потоки не сможет. Повредить вырубленные в камне и железе символы она тоже не могла.
Но вот вода, попавшая к ней в камеру. По идее, насыщенная нестабильной магией замка, природной энергией.
Хер с ним! Как бы она не хотела не верить во всю эту ересь про ауры, медитации, внутренний дзен, но не попробовать управлять внешними резервуарами было бы идиотским упущением. Гермиона не могла выбирать. Сдаться или умереть? А пососать вы не хотите?
Серость, тускло мерцающая дождливым полуднем, мокрым полдником и промозглым ужином превратилась в сырую воющую ночь.
Слава Моргане, Богу или Сатане, дождь всё лил и лил. Теперь камеру она делила со своим личным полусантиметровым бассейном.
Она ощущала себя конченой дурой, втупую уставившись на лужу. Привыкшие к темноте глаза гудели, как после книжного марафона, все тело побелело. Гермиона готова была вяло драться с любым, кто сказал бы, что изморозь, проросшая иглами на ее руках, была плодом простуженной фантазии.
Концентрация вымотала ее до безобразия.
Гермиона вздрогнула, оцарапала обкусанными ногтями плечи, рыкнула, ругнулась, оскалилась на молчащую водную гладь.
Лужа не поддавалась.
Разочарование было такой же непозволительной роскошью, как сон, которого Гермиона отчаянно желала пятый час.
Утро. Лихорадка. Она скулит и закрывает глаза.
***
Что-то жаренное в масле. Вкусное, сочное. Он облизнулся, с удовольствием отрываясь от сырого мышонка, чтобы раздобыть что-то пожирнее. Полёвки тут ни к чёрту. А в озере все рыбы злые и сильные. Клыкастые. Проплыв небольшой водосток, он отряхнулся и скользнул в щель между кирпичами. Кухня, хмурые создания с большими ушами. Курятина. Он довольно фыркнул и бесцеремонно пронесся по кухне. Загремела посуда, запищали лопоухие. Маленькие челюсти сомкнулись на румяной ножке, бледные ручонки ухватились за остальную куру. Ему же удобнее, бедро и голень спокойно оторвались и остались у ласки в челюстях. Он довольно фыркнул и упрыгал туда, где было его обиталище: в подземелья. Временами тут сильно воняло змеиным, сырым и затхлым, но было тепло и сухо в некоторых закутках. Он оторвал пару кусочков курицы и разложил их по углам, там, где тоннель сворачивал в сторону Замка и разветвлялся. Здесь и мыши были жирнее, и вода текла в трещинах, и лопоухие не появлялись, и тепло по ночам. И эхо доносило любой шорох. Он наблюдал из своего убежища, между кучи костей и веток, как к кусочкам курицы крадутся мелколапые тени. Живое и тёплое мясо всё же вкуснее мертвого.***
В один день стало ещё холоднее. Лужа испарилась пару дней назад, кончики пальцев отогрелись, лишнего источника магии больше не было. Еда через раз лезла в рот. Разговорчивый Пожиратель сменялся другим. Аура у того была теплее, и Гермиона часто переговаривалась с ним. Чтобы подышать подольше магией, насытиться хоть так. Такие клетки были под запретом, так как долгое воздействие вызывало не только магическое истощение, но и возможное повреждение магического ядра. Около трёх недель. То, что в обычном состоянии её не убило бы и пятью годами, после нервных истощений и наскоро вылеченных ранений… Она надеялась, что однажды они забудутся и положат ей вилку в тарелку. Лучше так, чем подохнуть бессильной. Подыхать, к слову, было от чего. Была вероятность, и Гермиона не забывала думать о ней, насыщаясь, что все манипуляции с перетягиванием магии не просто незаконны, а губительны. Ядро открывается. Магический эфир, забираемый из среды, не добирается до неё, уничтожаемый рунами. Но это было только предположение. Выводить из себя свою охрану было увлекательно. Она начинала с оскорблений и провокаций, но сейчас знала, что они будут слушать от скуки. Поэтому местами почти не врала. Это делало её уязвимой. Особенно к упрямому и мнительному Разговорчивому. — Он просто вас использует! Вам кажется, что если вы пришли к нему, изначально зная, как он наказывает, изначально зная его бешеный характер, изначально понимая "что-то" и так нахрен далее, то вы сами виноваты, когда он решает вас наказать. Но это не так! Не так, слушай меня сюда, на меня смотри! За прутьями решётки ничего не видно дальше трёх метров. Будто сама клетка летает в пространстве. Бледные руки Разговорчивого в карманах мантии. Она может представить, как тот сжимает палочку, готовый проклясть за грубость. Может в этот раз она доведёт их окончательно, чтобы её вытащили на пол перед клеткой и добавили шрамов. — Ты был обречён потерять всё, если не присоединишься к чему-то, что будет отбирать от тебя по куску. Куску гордости, счастья, жизни. Но он не животное, ты в курсе? Он человек, и рассуждение его человеческое. Если ты смог остановиться и выслушать меня, разве он не мог бы остановиться и выслушать вас? Разве ни один из его сторонников за прошлые годы не приносил аргументы? Хотя, будто его надо учить. Разве он идиот, не понимающий почему конкретно нельзя причинять боль живому существу? Живому чистокровному магу? А? Её никто не останавливает, а стоило бы. Гермиона чувствует гремучий кусок проволоки в горле. Голос срывается вслед за ней. — И по итогу ваш ссаный Лорд — это помешанный на крови и страдании маразматик! Ты знаешь, сколько ему лет? Ты знаешь, где он вырос? Поищи в ебанных библиотеках хоть что-то о бомбежке Лондона в 40-ых. Приют Вулла, сирота без имени, Том Реддл. Можешь мне не верить, да и не надо, если он узнаёт, что ты это знаешь, он и тебя убьёт. Не разозлится, не выгонит, а заставит корчиться от боли, и умереть с опорожненным от шока кишечником, — руки её трясутся от злости, щеки краснеют. — Ни один нормальный руководитель таким не занимается. Он диктатор, тоталитарный фашистский хуй, рождённый в дерьме войны и перерожденный в дермодемона. Вот нахуй что я думаю обо всём этом. Вы заперли себя в клетке не с диким зверем, а с умным социопатом, отяготившим свой врождённый недуг возрастом и бесконечными разделениями души! Ты знаешь, что такое крестраж, а? Знаешь? Хочешь расскажу? Ты и так не жилец. Хочешь? — Это ужасно эгоистичная точка зрения, мисс грязнокровка... — Да в каком месте? Хорошо, пусть так, пусть не впутывание себя в херню, которая явно тянет силы из тебя, из твоих потомков, а до этого тянула силы из родителей — эгоизм. Опять же, ничего плохого в этом нет. Ты попытался спасти свою задницу, может у тебя правда не было выбора, или он платил много, а после слезть уже страшно, потому что он тебя убьёт. Гермиона хватается за прутья решётки и тут же обдирает кожу на ладонях. Рук не убирает. Пускай. Запал сошёл на нет моментом. Изоляция стала её ядом. — Ты только пойми, что жертвы были и будут с обеих сторон. Если бы Дамблдор правда хотел армию — он бы ее создал. То, что образовалось стихийно его не касается. Лицо за капюшоном смеется, позади него смеются ещё двое. — Знакомые слова, очень знакомые. — Скажи нам, — доносится излишне близко, буквально за углом в её камеру. – Скажи нам, не считаешь ли ты, что и Тёмный Лорд не собирал молодняк. Трижды. Как и Старик. — Это зовётся пропагандой, Грейнджер. Когда политик растит себе добровольцев. — Отсутствие выбора черта не только нашей стороны. Гермиона злится на свою слабость. Нужно отвечать на нападки, нужно тянуть время и греться, а ноги подгибаются, язык заплетается, голова кружится, мысли вываливаются на пол и разбегаются. — Есть разница нахуй! — от переусердствования вены на её руках проступают сильнее. Она вжимает лоб в решётки и пытается увидеть ближайшего Пожирателя. — Между защитой и нападением есть разница! — Это было бы справедливо лет двадцать назад. Но поверь, все годы после только и были заняты огрязнением нашего общества. — Да, кто-то убивал. А что насчёт артефактов? Что насчёт культуры, праздников, языков? Твой Поттер стал изгоем за парселтанг. Тёмный Лорд в своё время носил гордый титул Наследника Слизерина. Наши семьи об этом говорят. Картины наших поместий учат большему чем Хогвартс. Нынешняя деградация — это тенденция. — Веками система жрёт сама себя. Гермиона уводит взгляд вниз, не надеясь разглядеть хоть кого-то более. Даже слушать тошно, не то, что стоять с открытыми глазами. — И вы все её поддержали. — Гряз… — Магглорожденные. Магглорождённые не виноваты в несовершенности системы. Они приходят в этот мир детьми. Не скованными моралью высших слоёв общества, в большинстве своем, не говоря уже о традициях магов. Так стыдно за то, что она не может стоять на ногах. Но сил нет, теплая радиация чужого магического поля далеко. Ни поймать, ни добраться, ни спровоцировать. Ближе не подойдут. Бессмысленно себя мучить и дальше. Гермиона оседает на пол, прислонившись затылком к решёткам. Вот бы ей череп продырявили.***
Пещера становилась всё зажиточней. Гнездо отрастило полноценную оградку из косточек. Шерсть он складывал под себя долго, создав не просто тонкий наст, но почти подушку. Оторванное огромное ухо хрустело сочным хрящом. Жевалось оно активно и к концу дня превратилось в ошметок вылизанной насухо кожи.***
Оказывается еë мыли. Гермиона сомневалась, что это был первый раз. Слаженные вспышки летали за решёткой камеры, но будто не добирались до неё. Формулы чар. Согревающие, согревающие, ещё какие-то согревающие. Клетка открывается, ее тело легко поднимают и переносят в комнату неподалёку. Дышать легче, но всё как-то колет. Темно. Двигаться она, конечно, может. И попытаться сбежать тоже может. Сил нет. Гермиона слышит — рядом никого. Пытается почувствовать то тепло, которое грело ее раньше, до второго мая. Не находит. Будто чем быстрее она бежит, тем дальше от неё ее магия. — Мерлин! — женский вскрик. Резко становится теплее и темнее. — Уберите свет! Воздух наполняется треском и гулом. — Теперь не видно, куда она зарядит. — Лучше было бы умереть быстрее, но зная, я правильно понимаю? Треск стихает, будто уставшую лампочку накаливания наконец списывают за негодность. Сознание соскальзывает в сон. Нокс.***
И не высовывая черного носа из подземелий можно было понять, что сытая жизнь кончилась. Мышей больше не было. Их, всех до одной, переловили жадные лопоухие. Путь к ним в логово был закрыт, все щели заделаны кусачим и невидимым. Обиженный, он попытался выбраться в Запретный Лес, но все проходы были закрыты. Замуровали, гады.***
— Но тебе нравится чувствовать, да? — Думаешь это причина, почему я Тёмный? — В какой-то степени, — она придвинулась к стене, облокотившись на изрезанный камень. — Мне нравится ощущать. В последнее время они заговаривали с ней всё больше. Сами. На любые темы, будто палкой тыкая. Живая, нет? Поднос с едой она берёт на колени. Сегодня есть немного аппетита, да и кормят хорошо. Главное, чтобы съеденное осталось при ней. — Мне нравится чувствовать страх, за последние пару лет я стала к нему настолько безразлична, что при сильных волнениях даже жизнь слаще кажется. Убегаешь ты такая от Грейбека, а воздух как сладкая вата. — Корчишься ты под Беллатрикс и думаешь, как бы продлить. Гермиона поджимает губы. Это третий по частоте появления пожиратель. Выше всех, кто был до. — Там не о чём думать. Она справлялась на своём энтузиазме. — Что у тебя со спиной? Дожевав лист салата, Гермиона поднимает взгляд на вторую фигуру. Соткавшийся из тьмы Разговорчивый стоит очень близко. Волна тепла мерцает в воздухе, Гермиона видит искры перед глазами. Откладывает вилку и смотрит вниз. Боже. — Шрамы? — Не виляй. Почему "Бастард"? Она не ответила, вероятно впервые не находя оскорбление уместным. — Это как-то связано с Гектором Дагвортом-Грейнджером, да? — Ты запутался в буквах и не дошёл до Гонтов, когда копался в библиотеке? — Ты не грязнокровка. Ты из семьи сквибов. — Я из семьи дантистов. — Кого? — Грейнджер, — вступил Высокий. — Это многое бы объяснило. — О, наконец, я всё ждала фашистской чуши. — Евгенической скорее. — Просто издеваюсь, — отмахивается она, контролируя дыхание, чтобы не упасть в обморок. Излишне близкий Разговорчивый недовольно оборачивается на Высокого. Тот замолкает. Гермиону обдаëт жаром. — Ты не просто умная, не просто способная. Связь с Родом, пробудившаяся сквозь поколения возлагает и ответственность, и непробиваемую защиту, — он бесшумно опускается на ее уровень, на лбу у Гермионы выступает испарина. Звук двоится и вибрирует в стенах ее черепа. — Магия тебе благоволит, вот как это называют. Ты не просто так жива до сих пор. — Я далеко, — желание спорить несёт слова быстрее языка. Приходится продолжать тише, — не неуязвима и рвала зад за всë, ты не можешь, блять, сводить это к факту рождения. Становится тихо, будто Разговорчивый пережидает, пока эхо уляжется. Размер пещеры уменьшается, когда на неё зло и остро шипят через зубы. — Могу. Из-за твоей защиты и непомерного эго, рядом с тобой даже стоять опасно. Бездонная ты, Грейнджер, как твоя сумка. — Что? Когда она поднимает голову, рядом никого нет. Поднос с едой всё так же на коленях, но есть больше нет сил.***
Гады разрушили гнездо. Голодно. Запах курятины расстилается по тоннелю. Он бежит бесшумно, виляя длинным телом, пока не видит раскрытый проход. Никого нет, поэтому спокойно запрыгнув на стол он ест на месте, пережевывая в кашу и кости, и кожу, и мясо. Холодок в загривке. Мешок не успевает накрыть его полностью, он царапается и кусается, слышится писк, громкие крики, кастрюли и ложки падают на пол. Выбравшись из дверей кухни, он спотыкается о повороты, прыгая от безумных, появляющихся со всех сторон сразу лопоухих. Серость оставляет его наедине с собой, отрезая погоню. Впереди тихая тяжелая дверь, открытая на пять сантиметров. За ней пахнет супом и хлебом. Он тихо семенит, шкура начинает чесаться от искр, шипящих в воздухе, по мере приближения к запаху. Клетка, единственная занятая клетка у единственного окна, в самом углу. Супа нет, только запах, исходящий от кудрявого и костлявого белого пятна девушки на грязном полу. Рон пробует воздух активнее. Пахнет кровью. Гермиона?***
Смеркалось. Влажная плёнка на стенах, каплями цедила в неравномерную лужу. Лёд растаял, вода из утренней и морозной стала мерзко тёплой. Он спустил ноги с койки, не беспокоясь о намокших длинных штанинах. Одет он был не в своё. Серые балахоны из мягкого материала. Тишина больничного крыла нервировала, тихое журчание по стенам, пение птиц из разбитых окон, и всё неестественное. Жутким образом исчезнувшие раны на его теле, соседствовали с пустотой в его голове. Откуда он появился здесь, сколько прошло времени? Он помнил камеру. Холодный пол, мигрень, вину. В голове не носились гнойные мысли, в груди ничего не болело. Тихо, мирно, оттого странно. Его просто так оставили? Даже без охраны? Не то, чтобы он был излишне оскорблён этим фактом. Тихое сопение домового за спиной отвлекло от нарастающего гула в голове. Вакуум, созданный пустотой воспоминаний, заполнился переживанием за босоногое существо, чья тога намокла. Домовик поклонился Поттеру, уши свалились в озеро у его ног. — Мистер Поттер должен есть со всеми. — Разве я не заключенный? — Руку, мистер Поттер, — буркнул домовик в излишне знакомой интонации. Как только холодная кожа коснулась влажной лапки, Гарри очутился в Большом Зале. Привычном, теплом, хорошо обставленном. Будто ничего и не произошло. На плечах оказалась свободная мантия, такая же мягкая, как и серый спортивный костюм под ней. На ногах кеды. Всё-таки его одежда. Просто новая. Та, что он так и не надел ни разу. И костюм ему дарил Дадли. На Рождество. Совой. За столом сидело большинство учеников, что не покидали замок. Почти все из Слизерина и Рейвенкло. Оставшиеся — Гриффиндор и Хаффлпафф — числился лишь теми, что были взяты в плен и, видимо, всё ещё находились под надзором. Судя по рассадке. Между желтыми и красными обязательно по два-три синих, зеленых. Удивительно, что мантии у них были чистые, лица почти у всех довольные, раненых вовсе не было. Мило. За вторым столом сидел Крауч, совершенно спокойный, увлечённо ковыряющий стейк. По левую руку от него сидел Квирелл. Гарри моргнул три раза, но совершенно кудрявая голова профессора никуда не исчезла, продолжая улыбаться близнецам Кэрроу. Когда тишина накрыла Зал, ознаменовав окончательную концентрацию внимания на скромной персоне Гарри, Крауч поднял голову. Совершенно не злорадно подмигнув, он поднял бокал в его сторону. Оставшиеся "К" за столом не выделили его появление, продолжая общаться между собой. Судя по всему, он спал достаточно, чтобы пропустить момент общей акклиматизации замка. Витражи в окнах изменялись, позволяя золотистым львятам кусать воронят за хвосты, змееныш вылупляться прямо в пастях у барсуков, траве зеленеть и колыхаться, табунам пегасов приземляться на холмы, звездам рассыпаться и падать, искря. Рисунок был столь замысловатый, что разобрать всего не было возможности. Гарри готов был поклясться, что видел намёк на буйную гриву Беллатрикс, запутавшуюся в гремучей иве. Гербы всё так же висели над общим столом, свечи под иллюзорным потолком всё так же не успевали закапать чужие затылки воском, знакомый шепот всё так же поднимался при приближении. На полу, раннее заполненным осколками, щепками и кровавыми ошмётками, теперь повсеместно красовались рунные круги. — Это с семинара. Гарри поднял голову на непривычно умиротворенное лицо Чжоу. Она подвинулась. Справа от неё сидел Терри Бут. Дальше ещё один синий галстук — Падма, сидящая рядом с Парвати. Гарри сел, принимая всеобщее ухаживание за своей тарелкой с мужественной выдержкой. Пусть. Всё равно он столько не съест. Майкл Корнер — если верить Гермионе, то он начал встречаться с Чжоу после расставания с Джинни — потянулся через Чжоу, ставя на стол перед Гарри кружку сливочного пива. Тот уставился на неё с недоверием. — Пей, пока нас подкупают. Всё проверено, и заклинаниями и на себе. Лучше ни к кому из них я относиться не стал. Не травят и ладно. Держа запотевшую кружку в руке Гарри слушал о том, как появились круги на полу. Как все спят и занимаются на первом этаже, как ещё не успели восстановить ни башен, ни подземелий. Как Больничное крыло поросло тьмой, как слухи по замку говорили — именно там Лысая Поганка восстановил своё лицо. — И вернулся первоклассным красавцем. Я, поначалу, решил, что нас пришли спасать боги. — Ты просто ужасно справляешься со своим статусом гетеро. — Просто говорю правду. — Я был в Больничном. — Оу. То есть ты ему помог? — Почему я тебя всё ещё терплю, — выдохнула Чжоу. Корнер усмехнулся и уткнулся носом в её плечо. Она еле заметно прильнула головой, потеревшись. — Мы думали ты был в камере? Какую-то часть с Гриффиндора ещё не выпустили. — Какую конкретно? Гермиона, Рон? — Если бы они были мертвы, то попали бы в список, — вклинился Терри Бут. — Они живы, мы так думаем. Мертвых не так много, как мы предполагали. — Люди любят драматизировать. — Вы, конечно же, выше людей, миссис Корнер? Чжоу картинно задохнулась возмущением. — Сегодня уходишь спать к Гарри. — Эй! — Честно, Гарри, он про тебя все уши прожужжал. — Чжоу! — Хуже сплетника не встречала, и это я говорю. Несмотря на тепло, чуть затмившее тревогу и боль за друзей, при виде этих двоих легче не становилось. Невозможно было отвлечься. наблюдая перед собой картину такую привычную. Стоит закрыть глаза и прошлое слишком ярко встаёт перед глазами. — Как их освободить? Чжоу, перехватывая руки Майкла в безмолвной борьбе, повернулась к Гарри. — Только вышел уже назад? — внезапно хихикнув от особо удачной щекотки, она ущипнула Корнера за щеку. Тот ойкнул. — У нас таких было много. Через час выпускают, конечно, но поесть, или место поудобнее для сна выбрать уже не успеваешь. Я себе все бока отлежала, а палочку на день конфискуют, — важно сказала Падма, склонившись ближе к столу, чтобы видеть Гарри. — Вам оставили? — Да. Я же говорю, бесполезно. После вывода основных масс из клеток тут еще три дня без продыху были баталии. Сложно бороться, когда вас не пытаются убить, а только отпихивают и уговаривают отдохнуть и поесть. Парвати склонилась к столу ещё ниже, выглядывая из-за головы сестры. — Может это и неправильно, но никто не обманывается перемирием. Мы враги друг другу. Просто не себе. Гарри кинул взгляд на преподавательский стол. — Квирелл. — Вампир. — Оу. Это было вполне возможно. Насколько Гарри помнил, на первом курсе вампиры и Квирелл были связаны образовавшейся у того проблемой с заиканием. Видимо, это всё таки было влияние Лорда. Гарри вот, тоже, каждый раз передёргивает от близости змееносого. — И кого он ест? С обеих сторон донеслись тихие смешки. Чжоу была как-то особо довольна этим вопросом. — А ему не нужно, — она подождала, пока Гарри вопросительно вскинет бровь, — Помнишь нападения на единорогов? Это был он, — Гарри кивнул, ожидая новой информации. — Их кровь как бы исцелила его тело. Свет на Тьму и выиграл сильнейший. Может выходить на солнце, может есть обычную еду. — Вампиры постарше и так еë едят, — Гарри повернул голову к Падме, — А для новообращенного всё на вкус как пепел. — Кроме крови. — Соответственно. — Квирелл просветил? — Нет, это общеизвестно. Но некую ясность он внёс. — Он напал на стадо волков, — перебил ее Бут. — Стаю. Пока Падма была занята ухмылкой в сторону нахмурившегося Терри Бута, повествование перехватила следующая Патил. — И выжрал половину из них. Потом блевал как не в себя. — Парвати. — Что? Это цитата. Майкл приобнял Чжоу, устраиваясь на ее плече удобнее. Его лицо было столь же довольным. Гарри надеялся, что это всё из-за их любви к вампиризму. — Его тело профильтровало всё, кроме крови. Так что он не просто блевал. Скорее, выдавливал из себя массу из слюны, жёстких тканей, шерсти и костей, — Майкл экспертно приподнял бровь, ожидая реакции на цитату. — Я правильно понимаю, что срут только древние вампиры. — Да. И Квирелл. — И Квирелл… Гарри задумчиво осмотрел преподавательский стол ещё раз. Так странно. Вот был он странным и таким же остался. Разве вампиры не должны быть менее… Выпирающими? Гарри вздохнул. — Ещё и кудрявый. — Да, уши у него э́льфовские, — согласилась Парвати. Падма цыкнула, накалывая курицы на вилку. — Эльфийские. — В каком месте они заострённые? Падма махнула рукой. Разрешила ошибаться, значит, подумал Гарри. Он переглянулся с Парвати. Та усмехнулась. — Что если он вас слышит. Гарри повернулся к Чжоу. И правда. Внутренне пожал плечами. В реальности повернулся к столу преподавателей вновь. Приподняв кубок со сливочным пивом он отсалютовал Квиринусу. — Я рад, что Вы выжили, профессор. Кудрявый и лопоухий, с ранней сединой для молодого лица, тот продолжал смеяться с шутки Кэрроу, но приподнял свой бокал, салютуя в сторону Гарри.***
Спать на мягком было страшно. Она будто проваливалась в воду каждый раз, когда позволяла себе закрыть глаза. Падала. Поэтому она спала на полу. Секунды чистого сознания, которые она соскребла в кучу в то утро связали комичное полотно. На четвёртый день в камере появляется кровать. Узкая, но с чистыми простынями и даже одеялом. Гермиона упорно отказывается ее замечать. Вот после очередного омовения ее приносят и вполне аккуратно укладывают в постель. Через пять минут Гермиона на полу. Какой-то сердобольный решает убрать кровать и оставить только матрас, чтобы падать было не так больно. Всё безуспешно. В очередной раз, когда мерзнущую на твёрдом полу Гермиону подняли на руки, чтобы вытащить из камеры, матрас чудесным образом расщепило в воздухе. Поэтому она спала на холодном полу в камере и продолжала спать на теплом покрывале в Большом зале. Теплым покрывало было в основном от раскаленного тела Рона, так и не сказавшего ни одного слова, очень грязного и боязливо оглядывающегося на домовых эльфов. Гарри тоже тих, но только с ними, перенося на себя вес коммуникаций, который Гермиона, как часто бывало, хватала себе. Это не обсуждалось, решение бежать уже было принято.
