Тупые способы умереть.

      Хогвартс. Апрель 1998

Солнце выходит не так редко, как хотелось бы. Пасмурный день означал спокойную, трезвую боль.       В тепле и зелени весенних лучей было зябко. Вспоминалось всё, что опустошало надежды ещё скорее.              Повстанцы из них выходили ужасные.       Как-то одной из седой от бесконечного дыма и тумана ночью, Эджком тяжко вздохнула, привлекая молчаливое внимание.              — Во времена рейха неудачливых детей абортировали после рождения.       — Ты поняла, что сказала, дорогая?       — Выкидывали, топили. Кривой, тупой, некрасивый.       — Да ладно тебе.       — Нас тоже абортировали.       — Все крутые ребята уже на войне, а мы в этой моче, да?       — Ну да.              Помолчали.              — И ты правда туда хочешь?       — А где быть? Нас здесь поймают, и на месте замуруют.       — Хогвартс замок старинной магии, он способен обороняться…       — Ой, заткнись. Без того тошно.              Помолчали ещё.              Хаффлпафф, по своему обыкновению огрызаясь на просьбы снабдить повстанчество сигаретами, поставлял самокрутки бесперебойно. Все курили травы. Или для сна, или для бодрости, или от беспокойства. Тех, кто спешил встать в наряд ради своей зависимости, а не помощи, вычисляли и отправляли назад.       Единственный, кто от звания наркомана не отмахивался, был Диггори. К нему никто претензий не имел. Победитель был запойным ещё с окончания Турнира Трёх.              Приросший к нижней губе Диггори косяк был меньшим злом.              Горизонт начал светлеть, туман таял. Головная боль таяла столь же быстро, но нервный тик, полученный от продолжительного Круциатуса, заставлял щеку дёргаться, а глаз щуриться. Что-то происходило. Гадкое.       Чжоу, сбежавшая в патруль по лесу, так и не объявилась.       Она была сильной, ловкой, хитрой. Но слишком любопытной по его мнению. Ну есть дым в дали, ну идёт он из чащи. Пусть. Не тебе умирать, если не попрешься. Но не отпустить нельзя.       Они больше не пара.       Диггори кивнул Эджком, когда та менялась с Уизли. То что нужно. Ржавая голова ее стала такой не от рождения, а от крови младенцев, которых Джинни ела на завтрак. Седрик видел, Седрик знал.              — Чанг не объявлялась.       — Не объявлялась.       — Я позвала своих.              Седрик кивнул. Конечно позвала. Всё знает наперёд.       А что главное, совсем не любопытная, контролирующая.              — Выдвинемся через минуту.              Лес был холодным. Туда, где солнце не прогревало даже верхушки разросшихся хвойных, тянула монета. Диггори вертел ее в пальцах, пытаясь уловить момент когда свечение становилось ярче.       Следом: Джинни и близнецы. Тьма нагнетала. Все они были светлыми от плоти до мозга, и адреналин бил по организму, и сердца их стучали в одном ритме.       Только у Диггори не было азартного предвкушения победы. Он вообще больше никогда не хотел побеждать.       Монета нагрелась.       К моменту, как хрипы стали слышны, Диггори заработал ожог на ладони.              Чжоу оказалась одиноко лежащей около ручья и дикой тропы. Выше по берегу зияли провалы каменных пещер, связывающих подземелья Акромантулов с внутренними водами Чёрного озера. Обитали в пещерах все, кто боялся солнца.              Поэтому (по всем рациональным выводам), укушенная вампиром Чжоу, лежала, светя белеющей кожей в приветствии горячим лучам ясного утра.              Седрик очнулся только когда спина его наполнилась царапинами и кровью, а Чжоу надрывно выла от солнца. Он нёс ее, бежал, даже не облегчив ношу заклинанием. Как самое дорогое, бережно прижимал к шее и смотрел пусто, разом видя всё. Кто отберёт? Кто, а-ну!?       Кожа ее шипела и трескалась тонкой корочкой, высыхая и отрастая заново. Джинни и близнецы попытались забрать Чжоу, но та не пошла, плача и цепляясь за Седрика. Он смиренно гладил новообращенную по спине.       К моменту, как они дошли до секретного входа, укутанная в мантию Чжоу активно прижималась к шее Седрика, выдавливая больше крови из маленького укуса. Из кокона она вылетала бабочкой, прекрасной, вновь ожившей. Вирус полностью забрал ее в свои когти.       Глаза у Чжоу стали совсем красные. Как сердце.              Кроме того, что вылазки днём теперь были противопоказаны, ничего не изменилось. Ради вида она ела со всеми, и для правдоподобности использовала заклинание второго желудка, которое нашёл Седрик.       Кто-то из преподавателей должно быть заметил. Флитвик, будучи полусуществом, может МакГонагалл, будучи анимагом. Сложно было сказать, открыто вопрос не поднимался, а усиленный тон тоски во взглядах не был адекватным доказательством.              Первого мая ночь была ясной и звёздной, таким же был рассвет. Надежда завяла. Прилипший к губе косяк не мешал обрезать волосы.       Головная боль отступила, нервный тик корчил глаз, и когда на них напали, Седрик был готов.       

***

             У Чжоу был плохой вкус.       Никак иначе она не могла объяснить, почему за последний месяц кусает уже второго человека, связанного с ней романтическими отношениями.       Ладно, Седрик, лиричная натура, пожалел.       Но этот-то что?              Развороченное пастью лицо и рванные когтями царапины на руках у Корнера вызывали у неё глубинное отвращение. Грейбек, зверьё и мразь, оставил ее лелеямого обращаться в нового члена стаи.       С раздражением то ли на парня, то ли на жизнь, Чжоу присела среди лесных коряг.       На сырой земле было неприятно. По большей части сырая та была от крови. Майкл смотрел на неё, будто прощался, а когда увидел клыки в тонком разрезе рта, заплакал.       Она добралась до его груди и вонзилась в артерию над ключицей, пытаясь опередить ликантропию вампиризмом.              Майкл отхаркал: кусочек трахеи, лёгкого, кучу слизи. Лицо его сошло кожей, волосы сыпались, а зубы выпали дважды. Весь процесс он падал в обморок и орал очнувшись, так что его приходилось придушивать обратно. Чжоу обновляла порцию вируса каждый раз, когда из Майкла что-то выходило.       Рядом проплыли Пожиратели, толпами, толпами двигаясь к Хогвартсу, игнорируя потеющий кровью и гноем труп в руках белоснежной азиатки. Перемирие на час.              После Битвы их бросили в одну клетку. Других топили по четыре человека в каждой, выбирая узкие и стоячие камеры.       А их нет.       На второй день им бросили живого волка, на которого с удовольствием набросился Корнер, после дал крови Чжоу, подставив свою шею. Это было мило. Такой, инстинктивный жест подчинения.       Выпустили их, как только прошла неделя. К тому моменту они обжились парой коек и наблюдающим старшим вампиром из числа Пожирателей. Он таскал им волков, видимо делясь частью пойманного, а потом принёс два бокала, наполненных серебром.       И выпустил. В ту же секунду, как Чжоу насильно впихнула в глотку Корнера последнюю каплю из кубка.              Стало легче. Звуки вокруг не звенели огнём, вызывая ненависть и жажду, свет не слепил, солнце не палило тонкую кожу.       Раз в год, сказал Квирелл, можно приходить к единорогам, и благодарить за помощь. Их благосклонность даст не столько же, сколько их кровь, но действие продлит.       Может, сказал Квирелл, они тоже заведут себе друзей из парнокопытных и будут добывать по чаше крови сами.       А пока, сказал Квирелл, это его задача.       

***

             Слизерин утаскивало под воду. Потолок снесли не Пожиратели, а голубки Лаванда и Кормак, как активные из активизма добра против всего плохого.       Но так, вероятно, было даже лучше. Отговорка для Тёмного Лорда.       Ой, знаете, мы сражались с водой, не могли помочь.       О том, что Битва началась стало понятно, когда треснули окна. С первым гулом, наблюдая тухнущее мерцание защитного барьера, Слизерин охватила тихая паника. За паутиной стекла собирались любопытные мутные глазки. Блеклые в воде огоньки голодно осматривали нежные подростковые лица.              Последние пару месяцев до Битвы весь Слизерин стал политической пищей. Их бросали из стороны в сторону, то игнорируя, то навязывая тёмную сторону, то запирая в подвалах и устраивая тёмную.              Теперь они были одни.       Самыми одинокими были Безродные. На факультете их на самом деле защищали. От внешних нападок стояли стеной, неважно насколько внутреннее презрение могло мурлыкать на языке. Не грязнокровки, не магглорожденные. Безродные.       Это считалось менее оскорбительным. Считалось, что после совершеннолетия любой должен принять или основать Род. Желательно отринув маггловское прошлое.       Спасибо политике Снейпа.              Никто не остался по углам и шкафам. Даже связанных Брауна и Кормака вытащили наружу. Те, правда, быстро выбрались сами, как только оказались вне потопа. Слизеринцы были излишне заняты непопаданием под перекрёстный огонь.       Кто-то заметил огромную тень, пихнувшую их всех в класс в конце коридора. Тот, что был опечатан и забыт на тоскливые месяца изгнания Снейпа.       Забившись каждый угол, они сидели и ждали, когда за ними снова придут.       Или когда их затопит. Или когда потолок вновь обвалится. Но им везло.       Кто-то из безродных молился. Никто их не останавливал, пусть, может помочь.       Молились не за себя. Заблокированная дверь, щиты к каждой стене помещения, концентрация защитных артефактов в комнате — это была их защита. А у идиотов с красно-желтых факультетов такое встречалось реже.       Никто не признавал, быть оклейменным предателем было глупо, но если бы выиграли Светлые… Да, родители могут умереть. А ещё может умереть Он.       Ну, пусть и умирает, это не их война. При должном желании, а оно было, система начала бы меняться.              — Вот бы они там друг друга…              Палочка Забини дёрнулась вместе с девушкой, чей язык упал на пыльный гранит.              — Иди, — кивает он ей в угол Безродных. — Проси. За всех.              Это было правилом в последнее время. Не желать смерти никому (кроме Того Самого). Уж слизеринцы-то должны были знать цену словам, обличенным в магию.              Трещины на потолке были видны только старшекурсникам, упорно накладывающим купол за куполом защитные заклинания. Что, в конечном счёте, оказалось ошибкой. Просочившиеся сквозь стену установленной Снейпом защиты, их щит облучал прилегающие коридоры и совсем скоро их обнаружили. Пришли "свои", тёмные, не сдаться было нельзя.       Их провели в коридор, выдали цепочку, и вскоре целая шеренга школьников стояла в непонятном тихом и тёмном помещении. Вода на стенах, бассейны в каменном полу, тусклый свет летающих под потолком факелов.       Им приказали стоять на месте и цепь не отпускать. Они и стояли.              Всё резко обрывается, стены не вибрируют, магия усаживается на месте, а цепочка нагревается, чтобы переместить не их, а к ним. Злой, циклопической тенью нависающий над сжимающимися изнутри душонками слизеринцев, Снейп выглядит достойным всех пропитанных ужасом прозвищ.       Конечно, он должен быть там, в политике, рядом с Лордом. Но стоит тут, в темноте и затхлости. С дрожащими эмбрионами магов.              — Раненные…       — Никого.              Дни стали длинные и хаотичные. Будто призраки, призванные кровью и болью, вылезли к живым, блокируя доступ кислороду и времени.       Пленные выпускались, устраивали бунты на месте, пытались убить хоть кого-то. Сыпались запасные палочки, амулеты, раскрывались семейные дары. Из старых темниц, где раньше держали врагов, после нарушителей, после пыль и запустение, где на каждом камне и решётке высекалась цепочка рун, блокирующих любое использование магии, теперь фонило ядерно радиоактивным фоном.       Взрослые Пожиратели отказывались туда заходить. Блэйз готов был поклясться, что видел, как один из них крестился при упоминании темниц.              А через три дня что-то взорвалось в больничном крыле. Холод пересёк весь замок, температура упала минимум на десять градусов Цельсия. В подземельях каждая поверхность была покрыта инеем. И без того затопленные общежития нарастили вихры ледяной корки прямо вокруг сдерживающего защитного, что, убегая во время Битвы, оставили старшекурсники. Под ней не было видно, что конкретно тащат к себе русалочьи.              Благодаря холоду, а может из всеобщей усталости, и относительно мягкому отношению к ученикам, все бои прекратились. Никаких бунтов. Пара правил, общее спальное место в Большом Зале. А так, идиллия. Если не думать о книге. Стоявшая ближе к стене, на деревянной подставке, тонкая, но большого формата. Открытая, всегда пишется.              Имя Гарри Поттера и Гермионы Грейнджер временами слегка сияли, будто пытаясь пробиться на страницы.       Имя Рона Уизли исчезло с первых страницы, на которых перечислялись выжившие. В умерших не появился.              Вся золотая троица появилась через пару недель. Истощенная Грейнджер, хмурая, от неё самой несло что-то резко светлое. Будто магия скреблась во внешний мир. Глаза ее потемнели в два раза, белки всегда в россыпи красноты. Губы сухие, круги под глазами такие же, как у Поттера.       Тот ходил как неживой. Деревянно, осматриваясь, будто не сам бегал по коридорам замка, каждый год раскрывая всё больше тайн. Руки его немного тряслись, но людей вокруг это не смущало. Все всё просто понимали, обнимали, поддерживая.              А Поттер, как и всегда, пялился на преподавателей. Думал, пока отвлекал окружение очередной шуткой.              Уизли. В отличие от похудевших, посеревших друзей, стал только румяней. Рыжей будто, зубатей, активней. Странно косился на эльфов и так и не появился в списках учащихся.              Блэйз смотрит за ними, Пэнси смотрит за ними, Нотт смотрит за ними. Весь Мордредов Слизерин смотрит за их каждым вдохом, каждым поворотом головы.       Они сидят на месте, не собирают армию, восстание, не делают ничего достойного своего импульсивного нутра. Это ещё хуже, и ощущается как бесконечный зуд паранойи.              На одном из уроков, которые дают Кэрроу, Слизерин наблюдает за лениво гавкающимися профессорами. Амикус получил очередное жалящее от сестры, а провести реальную дуэль не в праве. Лорд запретил.       Внезапно. Ни кровожадно, ни злобно. Адекватно.       Как, по слухам, и политика, что он проводил в Министерстве.       Некоторые из Слизерина передумали стирать себе память в местах, где их мольбы о Его смерти становились слишком громкими. Вдруг поймет и простит не посмертно.              Грейнджер, кстати, совсем не колдовала, несмотря на то, что палочки золотому трио выдали. Чаще всего она стояла за спиной Уизли, придавая ему разумной паранойи. Не показывать силу, не показывать умения.              Паркинсон выглядела как дементор, обмотанный в ситец. Две кудрявые головы, отвернутые от неё навсегда, шлялись по небольшому пространству, к которому доступ был обезопашен. Что Браун, что, тем более Грейнджер, ей были не ровня.       Сумасшедшие женщины свели подругу Блейза с ума. Обеих подруг. Драко всё так и не появился, ни совой, ни намёком, ни трупом.              Алекто вызвала Джинни Уизли против близнецов. Отработка защиты от двух целей.       На самом деле лишь демонстрация. Общая масса выживших учеников была кем угодно, но не бойцами. Удачливыми, только и всего.       Пока рыжий хвост Джинни рассекал воздух, пока она вертелась на месте, отражая атаки, а оба Кэрроу время от времени прикрикивали, напоминая ей не атаковать, Блейз смотрел на Луну.       Ещё одна загадка.       Он видел ее за два дня перед Битвой, после та исчезла вместе с, смешно представить, Лордом Лонгботтом. Ни во время Битвы, ни после, в темницах на патрулях, Блейз их не видел. А теперь вот. Живая, будто материализовалась из тумана, она вышла сдаваться после последнего бунта.              Фред подкинул сестру в воздух, Джордж оплел ее щит модифицированным Инкарцеро. Когда светлые плети сдавили щит сильнее, и сфера прорвалась, Джинни выпустила Агуаменти Максима резко в пол под собой, обливая близнецов. Это спасло ее от Фреда. Тот устроил целое представление, драматично падая на брата. К великому сожалению Джинни, это не помогло. Джордж всё так же удерживал световую сеть, даже с Фредом, припечатавшим его к полу.                     Всё это было странно. И страшно, в какой-то степени.       Перестановки происходили. Смерти, в конце концов, имели очевидные последствия, преимущества в некоторых случаях.       А следить за этим приходилось за стеклом, в клетке, постоянно недосыпая, лишь бы присутствовать везде одновременно.              Ещё это непонятное покровительство от Кэрроу к Уизли. Стоило их девчонке показать во время битвы пару режущих, да вытерпеть Круцио Амикуса, так все братья получили дополнительные баллы. За компанию.       Крауч. Покровительствовал Луну. Та и была рада, следуя за ним, босоногая и легкая. Но это Блейз понимал.       Нотт шепнул что-то о связи Пандоры и Крауча младшего во времена их школы. Сантименты, ладно. Это имело смысл, будь он хоть ее отцом, хоть крестным.       Что не имело смысла вовсе, так это Квирелл. Могли ли быть, что будучи рейвенкловцем, он считал нужным поддерживать Чанг и Корнера? Конечно нет.       Нотт пролил свет и на это.       Судя по всему его отец намекнул, что видал Квирелла ещё пару лет назад, среди зависимых от блокаторов вампиров. Лютный был, право, пугающим местом.              Руны. Для защиты, для слежки, для обороны, для сокрытия. Квирелл доходил в своей паранойе до уровня почившего Грюма.       Что было логично. Уйти из-под носа Дамблдора и быть найденным лишь по случайности стоило признания.              Помимо учёбы оставались тренировки с Долоховым. Пока политики крутили в механизме Министерства новые винты, того отлучили по излишней бесноватости. Заключённых Хогвартс более не держал, и юных Пожирателей ежедневно изматывал контуженый алкаш, а не работа тюремщиками.              А в одну ночь на Хогвартс напал сидевший в Озере осьминог.       И Золотого Трио не стало.       

***

      

13 марта. Лес Дин

             Когда она подвернула себе ногу в пять лет, папа нёс ее на руках до дома полчаса. С больной спиной, как потом выяснилось. Ни разу не пожаловался, веселил, делал вид, что не устал.       Когда она подралась в десять лет, укусив мальчишку, который издевался над ее зубами, мама лишь сказала, что в следующий раз лучше бить кулаком, чтобы не занести инфекцию из ротовой полости.       Гермиона правда пыталась найти в себе что-то, кроме бесконечной вины, когда очередной раз возвращалась из дома с мыслью о том, как устала от родителей за эти два месяца. Она любила их, вероятно.       Они были обузой.       Чем страшнее было жить, тем больнее было от мысли о том, что бороться открыто — значит подставить семью.       Они такие беззащитные, мама и папа. Да и как их подготовить? Заставить носить с собой пистолет? Отец и так возил его с собой под сиденьем. Сказать бросить работу и переехать на военную базу? Организовать им бункер на ближайшие годы? Глупо. Точных горизонтов этой войны никто не видит.       Гермиона придумала ещё большую глупость.       В тот, последний день, она поставила заглушку в своей комнате и, под конец обхода, впала в такое уныние, что чуть не выцарапала себе глаза, прогоняя слезы. Почему она? Почему они такие?       Стереть память, обеспечить выезд в Австралию.       Почему всё должно быть так нахер несправедливо!       Почему Гарри?              

13 августа. Глубоко в Запретном Лесу. Где-то.

             Было тошно. От беспомощности, от рутинного страха.              Прохлада ночей была спасением. В последнее время, месяцы, ей было невозможно в жару.              — Может быть я не хочу... Забывать это.       Гермиона держала его в руках, мягко вглядываясь в тёмную зелень. Сердце, которое у неё всё же нашлось, билось гулко и болезненно.       О, Гарри.       — Эти чувства, — продолжал он, чеканя злые буквы, — они часть меня. И я никогда не чувствовал себя живее, чем когда мне было больно, — глаза его метнулись к небу, едва видному над пологом леса. — Когда умирал Сириус, я вдруг почувствовал воздух. Будто я нырнул в воду за Роном и тобой на четвёртом, а вынырнул только в тот момент. Хотя я уверен, что погружался давно.       Гермиона лишь гладила напряжённые плечи, пытаясь передать те уникальные оттенки её сопереживания, которых за жизнь мало кто удостоился.              Ей правда было не всё равно. Это можно было бы понять по каждой неприятности, из которой Гермиона доставала своих мальчиков, но то не казалось достаточным. Будто преданность друзьям являлась должной.       Гермиона грустно улыбнулась, переходя на его прохладные ладони. Она массировала кисти, зная, насколько утомляюще долгое тонкое колдовство.              Уже сегодня она побежит без мозгов и плана на территории врага. Спасать своих друзей.              Если честно, Гермиона Грейнджер не страдала паранойей. Но, опять же, будучи совсем честными, Гарри не располагал к полному доверию.       Она заметила изменения сразу. В воздухе вокруг него, в ауре, в походке. В холодной решительности в его взгляде. Гермиона нисколько не была против этого в первые дни, но позже...       Он был таким сосредоточенным только во время боя. Ни война, ни боль, ни страх не могли вытравить из него долю развязности. Его чёрный юмор был для неё отдушиной.       Он не шутил уже несколько недель. Он оглядывался, но не как раньше, нервно и зло. Больше спокойно, будто желая, чтобы за ними пришли.              Однажды он проснулся посреди ночи, когда Гермиона держала вахту. Она была готова поклясться, что глаза Гарри блеснули крысным несколько раз, и мерзкая улыбка, видная в потоке лунного света, моментально слетела с его губ, когда он зевнул и вытаращился на Гермиону.       — Миона, — прошептал он.       — Что? — настороженно шепнула она.       — Сколько? — бросил спутанный шепоток Гарри.       — Часа три, — Гермиона кивнула, подтверждая шепнувшиеся слова.       — Опять не будишь! — шёпотом возмутился Гарри.       Тихий храп Рона прекратился внезапно. Они очевидно плохо умели шептать.              Через пять минут Гарри сидел на месте Гермионы, высматривая врага в темноте. И это тоже было странно. Потому как, возвращаясь к вопросам сосредоточения, и отодвигая возможное желание быть пойманным, обусловленное общей усталостью от войны, Гарри делал максимум, чтобы их не нашёл никто.       Совсем.       Первые дни они бежали под землёй. Без еды, на воде с тёмного камня скал и ехидных замечаниях. Это было привычно и удобно. Желудки не просили большего, чем то, что временами пробегало в каменных расщелинах. Рон почти не оборачивался, постоянно находясь в форме выдры. Он же и охотился для них. Приносил то, что не успевали схватить Гарри с Гермионой. Находясь вдали от Чёрного Озера, тот не мог долго быть активным. На плечах у его человеческих друзей было гораздо больше места. Засыпая, он обвивал шею двуногого транспорта хвостом и утыкался мордой под одежду, вбирая запах.              К моменту, как они добираются до очередного кармана в пространстве, когда высохшие каньоны сменились влажностью тропиков, повсюду слышно шипение.       Тихое, сиплое. Гарри привлекает внимание, но змеи помогают, встретившись с говорящим впервые.       Гермиона не знает, насколько ей легче от осознания того, что ее друг всё ещё крестраж. Гарри говорит, что взял контроль над связью. Ей остаётся только кивнуть и верить.       Неделю они переживают плутая в лимбе змеиных тропиков. Какой-то умник заключил этот карман пространства в чары уробороса.       Когда Рон находит камень с рунами, Гермиона лишь дотрагивается до камня, и тот взрывается.       Пока Рон залечивает ее исцарапанную руку, Гарри договаривается с осколками булыжника. Тот тоже шипит, но собирается обратно, позволяя говорящему пройти вместе с ним.                     Гермиона строит планы побега во Францию с помощью Малфоя.       Рон утверждает, что прятаться на виду — в Лютном переулке — лучший вариант.       Гарри кивает очередной змее, которая уверяет его, что кудрявому светлячку и костлявому оборотню незачем бояться. Их продолжат терпеть, пока говорящий не решит их наконец съесть.                     Остаться там было бы прекрасно.              В лесу Дин, у озера, спрятав меч Гриффиндора, спрятав осколки подставного медальона. Никакого предназначения. Спокойная, тихая жизнь на солнечной энергии.              В Запретном лесу было необязательно плести ту бесконечную сеть рун, что придумала Гермиона для установления вокруг их лагерей. Гарри упорно сидел, медитативно разворачивая защитный купол.       Самопоставленной задачей Рона, и Гермиона поняла это не сразу, было поглощать тот излишек, что она выпускала в пространство. Когда вопрос был поднят, в одну из светлых от луны ночей, оказалось, что тот "закрывает ее человеческое своим животным".       Такое тоже могло быть.       Но дело было не в том.       Гермиона кивнула, ловя настороженный взгляд Гарри. Мог ли он знать, что одной из отличных для темных магов черт было поглощение лишней энергии? Что светлые питались природными излишками, что ядра их брали извне, поэтому и были пористей. Покрывая большое пространство для насыщения и обмена энергией, они становились видны, более открыты для обнаружения. И то, что сумел сделать Рон на инстинктивном уровне…                     Рона нигде не было. Гарри нигде не было. Одна, оставлена, почти убита.       Полдня. Полдня, за которые двух полудурков могли зарезать.       С раненной ногой, хромая до поместья Малфоев с белой гривой волос, Гермиона чувствовала бесконечный зуд на коже. Мерзко. Продалась, подчинилась.       Сделка с Лавгудом.       Она станет пленницей вместо Луны, а тот переместит ее к месту заточения Гарри и Рона.       Ведь выкрасть он ее в силах, есть ритуал, есть кровь, но темница, в которой ее держат, это предотвращает.              Гермиону принимают хорошо, пара жалящих, пара толчков, пара десятков оскорблений.       Пожиратели тащат её вниз, настолько взбудораженные предотвращенным побегом, что не проверяют камеру. Спешат.       А Гермиона кричит напевы, весёлые, такие же сумасбродные, какие могла бы выдать Луна. Это привлекает настоящую Лавгуд к решёткам.       Камера открывается, Гермиона хватает Луну, силой накидывая цепь дорогущего портключа (Ксенофилиус, кажется, продал исследования своей жены где-то в Косом), и вдавливает жетон той в грудь. Что-то щёлкает, и оставшаяся милая девочка с любопытством зверёныша в выражении лица, скалится и чешет щеку.              В камеру так и не попадает. Пытают, запугивают.       Старший Нотт ловит Лестрейндж, когда подходит ее черёд. Что-то шепчет, на что та кривится, ломает идеальную выправку и заливисто каркает смех во все залы.              Ее жёлтые зубы и чернеющий язык. Гнилой рот, гнилые слова.       Нож в спине.       Гермиона задыхается и челюсть хрустит, оголяя истерический крик. Белый шёлк растворяется, завивается в потные, кровавые кудри.       Она ползёт, пусть и бесполезно. А Беллатрикс танцует. Прыгает на кисть, рёбра. И смеётся. Каркает.              — Беги, беги.              Встав над ней, Беллатрикс перебирает ногами, подбивая Гермиону в бока.              — Какая быстрая, какая умная!              Гермиона подбирает колени, напрягает всё тело, чтобы встать. Стонет от боли, дрожит превозмогая. Беллатрикс заносит кинжал, примеряясь ровно в центр, между лопатками.              — А я такая глупая и неуклюжая!              В свободном падении кинжал набирает скорость, пригвождая Гермиону в пол.              — Ой!              Потом лишь Нарцисса. Раны ужасны, даже ощущать их размеры достаточно, чтобы оценить ущерб. Мазь охлаждает, и зуд сходит на нет.       Гермиона читает "БАСТАРД" по движению пальцев на своей спине.                     

Принц Менор, 2000. Йоль

             Снег лежал ровным кругом, не досягая отталкивающих чар.       В глазах мутнело.       Вот она шатается, разбивая колонну плавленным светом, вот она плачет от боли. Всё горит. Гарри помешался, Гарри надо спасти.              Свет мелькает под веками. Тело. Не. Её.       Под босыми ногами жухнет трава. Дождь, не успев коснуться, испаряется.       Это бред. Бред.       Она тянется назад, почесать всё никак не заживший шрам.       И кожа под её пальцами гладкая. Зарубцевавшаяся.              Чешет волосы. Воздух колется.       Всё белое. Голова раскалывается, и один из приступов отрубает ее у каменной стены, лбом в холодный мрамор.