Тупые способы умереть.

Принц менор.

После получаса битвы с демоном-Грейнджер

      — Томми, Томми не убегай от меня.       Он пытается вырваться, правда пытается. Миссис Коул смотрит на него и запирает в комнате без еды. Билли Стаббс размахивает мёртвой змейкой перед ним.       — Посмотри мне в глаза, Томми.       Гермиона цепляет его подбородок, и он чувствует как рвётся кожа под острыми когтями её пальцев. Разжать зубы, не выдав своего жалкого положения ещё сильнее одно из самых сложных препятствий за последние годы.              — Ты знаешь, что с тобой будет, — тараторит он, боясь не успеть до следующей волны боли, — Гарри жив, я это знаю...       — Ну-ну, Томми.              Он игнорирует её и продолжает, надрываясь, но чуть громче.              — Я чувствую это! Ты так верна ему, так боишься, что я его испорчу. Занимаешься бессмысленным запугиванием…              Её едкий смех забирается под кожу. Волна прокатывается по позвоночнику. Его запирают в кладовку на первом курсе, рвут учебники и одежду, плюют в еду, пытаются ударить к середине первой учебной недели. Он не хотел показывать им свои способности так рано, надеялся, что они окажутся умнее грязной безотцовщины. Ему приходится сделать им больно. Они боятся его. Почему они боятся?       Глаза пустые и сухие за сомкнутыми веками. Он почти не дышит, пытаясь отогнать детство.              — Бессмысленное запугивание, да? — хрипит она ему в лицо. Он уверен, открой глаза сейчас — встретится лишь с белесым светом в её радужках. — Ты теряешь ключевые позиции, Томми, по своей дурости, Томми, проигрывая мне. Том-ми.       Он лишь шипит в ответ. Боль смыла любую злость за такое обращение.              — Не хочу недопониманий между нами, — внезапно ласково звучит голос Гермионы, — и ты должен простить мне мою дикость. Я не совсем, — когти слегка дергаются на подбородке, на мгновение сжимая сильнее. — в себе. После Беллы, в частности. Я не могу доверять тебе без каких-либо доказательств. Пожалуйста, просто покажи мне, и я уйду.              Одиночество, такое простое и колкое. Пустота, которую оставила её смерть. Как она успокаивала его. Почему все они не понимали, сильные по рождению, обученные знающие? Почему боялись сироту. Почему Уинифред этого не делала? Уинни, которая...       Он скалится, рычит, чувствуя, как магия находит дыры в защите Гермионы. Гарри не простит его, если нанести ей травму любого рода. Он будет аккуратен.              — Открой глаза, — шепчет она, превращая кровь и когти в нежное, почти любящее касание к щеке, шее, волосам. — Том, я прошу тебя.              Её голос дрожит, так похожий на его Уинни, что выпотрошенная душа болит сильнее пытаемого тела. Он уверен, Гермиона почувствовала отголоски этих воспоминаний. Слишком уж они яркие сейчас, после долгой апатии. Ему так хочется рыдать от вновь вспоротой тоски, что сил на злость не хватает. Он лишь надеется, что это сработает правильным образом.       Слеза, скатывается по его щеке, когда он собирает магию, вцепляясь в свой разум.              — Пожалуйста, — плачет голос Уинни, мимикрируя по велению Гермионы.              Он открывает глаза, направляя всю силу на всю глубинную боль, схороненную в мутной воде. Гарри научил его паре приёмов.              Гермиона валится за ним на пол, тяжело дыша и сжимая его челюсть, не отпуская.       Лондон, страх, бомбёжки, голод, миссис Коул, отбитые линейкой руки, грязь. Он чувствует себя липкой тиной, обвитой тугой лозой, землёй, вязкой после ливня. Гермиона тонет в нём, но упрямо держится на плаву.              Одна из первых ночей. Сирена, крики, его волокут к остальной группе сонных сирот. Сегодня они ночуют в метро, грохот заставляет сжиматься в стену, острые колени, локти, плечи детей вокруг впиваются в него. Миссис Коул надрывается, пересчитывая их. Они трясутся, плачут, боятся умереть. Жалкие, слабые, глупые, отвратительные. Он стискивает зубы, борясь с тошнотой. Почти не дышит, боится подхватить заразу. Их страх витает в воздухе облаками спор.              Длинные ноги обхватывают её спину, руки сжимают волосы и шею.              Его страх сидит внутри, громкий настолько, что эмоции и звуки глохнут. Он просто не может быть равен им. Пустые глаза, и сжатые на подогнутых лодыжках пальцы. Миссис Коул ловит его взгляд, подзывает. Он отталкивается от пола, лишь бы сбежать от скулящей кучи детей. За спиной тёмной фигуры миссис Коул прячется хрупкая девочка. Тонкие пальцы сжимают одеяло на её плечах. Глаза полны стекла и пустоты.              — Это Уинифред, Том. Помоги ей расположиться среди вас.              Русые прямые волосы мелькают на следующем слое, и он отпускает это воспоминание, направляя их к следующему.              Он чувствует бешеный пульс под своими пальцами и потную кожу. Гермиона теряет концентрацию, оставаясь в сознании и при мнимой власти только на силе воли. Вероятно, для неё это ужасно много. Слишком детально и ярко. Он вкладывает каждую эмоцию в голову Гермионы, позволяет зыбучим пескам поглотить её.              — Привет, девочка, хочешь есть? — умильно тянет Уинни руки к скелетоподобной собаке.              Она даёт глупую кличку, пока скармливает худому комку свою порцию каши. Собака — Сухарик — громко лает и вертит хвостом. На следующей неделе вокруг Уинифред собирается кучка бездомных собак. Они любят её до безумия, и не подпускают никого, кроме Тома.       Он смеётся, наблюдая, как компанию мальчишек отгоняет злая стая.              — Томми! — радостно кричит Уинни, оборачиваясь на смех.              Он понимает, что ведёт себя слишком открыто. Нескладно-худая Уинни бежит к нему с покрасневшим лицом и Том решает позволить себе улыбнуться ей.       Русые волосы собраны в тонкую косичку, которую он перевязывает лентой. Том не знает, почему Уинни хочет гулять вместе, но с ней не так мерзко, как с остальными. Тем более миссис Коул относится к девочке с явной заботой.       Том думает, что он — негласная защита там, где собаки не справятся.       Почему-то это не вызывает отторжения.       Том не собирается обманывать себя. У него нет скрытого мотива получить привилегии от миссис Коул.       Уинни... Его первая подруга?       Они в лесу, утро дарит вкус солнца тоскливой зелени вокруг. Уинни задыхается от смеха, когда маленькая неядовитая змейка щекочет её по указке Тома.       Уинни шутит, что умение общаться с животными делает его принцессой. Том криво улыбается такому сравнению. В лесу прохладно, но что-то в груди нежно тянет теплом.       Не "урод", и то хорошо.              Он чувствует, как Гермиона тонет в его памяти. Погружение насколько можно смягчает его мастерство, но пугающее молчание большей части сил заставляет тревогу на секунду поднять голову.       Гермиона дёргается в его хватке. Когти моментально оставляют новые царапины на лице. Мокрые от пота волосы грузом обнимают его руку. Они дышат как загнанные звери с пробитыми лёгкими.       Присутствие Гермионы отдаёт железом на зубах. Голова наливается жидким азотом, стенки становятся хрупкими и больными.       Поэтому он даёт ей тепло. Защита Гермионы построена на самоуверенности.       Муха летит на сладкий запах.       Он возвращает себе власть над своими силами, постепенно отвоевывая границы магического ядра.       Сжимает челюсти, чувствуя, как кровь наполняет рот.       И захлопывает ловушку.              Пятнадцатилетняя Уинни сжимает его ладонь во время бомбёжки.       Уинни успокаивает малышей, пока Том следит за тем, чтобы все собаки спрятались в подвале. В убежище им нельзя.       Уинни плачет, когда труп облезлого Коржика уныло облаивает остальная стая.       Уинни целует его в первый раз.       Уинни сидит на низкой ветке, обнимая его. Светлые руки так по-родному касаются лица, что дышать становится легче. Том целует её запястья.       Она говорит, что любит его.       Он думает, что Уинни секрет лишь временно. Он прячет их связь от сирот, прячет от своих "друзей" с факультета.       Он возьмёт её с собой потом, представит как сквибу, найдёт способ дать магию.              Руки трясутся, их лбы соприкасаются. Гермиона опирается на пол, сместившись. Он слышит треск плитки под её пальцами. Магия трепыхается в бедственных попытках отыскать нужное.       Сейчас Гермиона чувствует каждое воспоминание как своё собственное. Суррогатная память с мгновенным проживанием.       Том не даёт ей отдышки, отсчитывая приближение волны боли.              Ногти пытаются содрать с него кожу, вырвать волосы. Он кричит в лесу, срывая горло. Ветки ломаются, змеи расползаются от него. Птицы срываются с мест. Жуки падают с деревьев мёртвой пылью. Земля иссыхает, подавляемая силой пустоты.       Её светлая кожа, разорванная в местах, где нож проложил путь. Кровь, такая уродливо прекрасная. Такая мёртвая. На похоронах, когда все отходят от Уинни, он накладывает беспалочковое заклинание стазиса.       От количества вложенной магии из носа идёт кровь, но он так бездумно тешится надеждой.       Её нужно сохранить.       Он не ест неделю, вызывая у миссис Коул тихие слезы. Том прогоняет её, запирает дверь, но находит упрямую тарелку с кашей и хлебом на пороге.       Он скармливает кашу стае. Ему не нужны подачки. Не нужна помощь и жалость. Он найдёт способ вернуть её.       Это они жалкие. Мерзкие, тупые, слабые. Она не была достойна Уинни.       Жалкая старуха.              Гермиона внезапно толкается, распирая ледяную защиту своим паническим всплеском.       Жалкая муха.              Боль ест его изнутри, затмевая голод.       Он не спит ночами, когда придумывает способ обработать труп.       Её нужно сохранить.       Уинни откопана, и замотана в простыню с рунами. Выцарапанная на стенках и крышке нового гроба вязь также должна помочь ей оставаться в нетронутом состоянии.       Сохранность от внутренних и внешних повреждений, маглоотталкивающее, круг от нечисти. Если связь с душой разрушилась не до конца, всё можно исправить. В ином случае... Том кусает губу до мяса. Его кровь живая и тёплая.       Пустота ширит владения. Так странно зияет чёрным пятном в структурированном разуме.              Вокруг шеи собирается странное горячее тепло. Гермиона, вероятно, уже плавит камень по обе стороны от его головы.              Он накладывает ещё одно беспалочковое заклинание стазиса, вливает магию в руны.       А потом снова и снова. На протяжении недели. Луна благоволит ему, освещая путь и давая силу.       Собаки скулят, но упорно остаются рядом с ним, защищая его по ночам.       Он наконец отвечает чистокровным тварям на письма. «Исследования»— единственный ответ на долгое молчание. Абраксас рад помочь, предоставляя нужные книги.              Он концентрируется на фрагменте, к которому вёл, настолько чётко, что видит цветные круги вместо белого свечения глаз Гермионы.       Вряд ли она осознаёт, сколь мало времени проходит от одного воспоминания к другому. В этом его преимущество. Семьдесят лет опыта и силы против девятнадцати явно в преимуществе.              Он выбирает в качестве жертвы кости из соседствующей Уинни могилы и свою кровь. Полная луна холодным блеском чертит еловые ветви. Темнота уютно стоит в воздухе.       Ритуал "вырванного сердца". Дикая магия на страницах книги библиотеки Малфоя, передавшая свою уверенную силу в руки скорбящего.              Гермиона наконец начинает сопротивляться всерьёз. К сожалению, это бесполезно.       Он ещё раз оплетает её присутствие. Параллельная череда воспоминаний о боли вертится на дальних стенках сознания. И это крайняя степень отчаяния — пытаться вызвать сочувствие своей болью у человека, который заинтересован твоим самоощущением в последнюю очередь.              Тёмная лужица крови идёт кругами. Кости рассыпаются в ней, заставляя густеть и чернеть. Закипать копотным дымом.       Нос стелет едкий запах жжёного мяса, земля под кровью раскисает, расширяется. Напев выходит низким гулом из груди. Зов к духам, к магии природы, крик о помощи.       Ритуал, что использовали на войнах. Если силы посчитают скорбь разрушительной для создания, они заберут её.       Отгородят душу от сердца.       Рубашка снята, висит на ветвях где-то позади. Ещё надрез, в центре левой ладони. Почти не больно.       Рука ложится на могильно бледную голую кожу напротив сердца. Вдох — правая рука опускается в кровь на земле — медленный выдох.       В момент боль становится нестерпимой. На каждую попытку глотнуть воздух приходится хрип. Горло рвёт от вставшего комка. Кончики пальцев немеют, холод такой, что кажется, будто кожу заживо сжигают. Магия разбивается вокруг, пригибая деревья к земле как две недели назад.       Листья срываются в дикий полёт, острыми и сухими краями царапая кожу. Разогнуться невозможно, прикрыться нечем. Всё, до чего добрались листья, ветки, комья земли украшено мелкой сеточкой ран.       В ушах свистит от ветра, магия впитывается в кипящую лужу крови. Субстанция поднимается по его ладони, к локтю, плечу, добираясь до грудной клетки. Когда земля под его правой ладонью суха, а кожа под левой горячая от кровавого пояса, жидкость начинает впитываться.       Царапины на спине пропускают субстанцию неравномерно резко. Тело ощущается ошпаренным льдом, разделённым на две стороны, единое, но отталкивающееся само от себя. Форма отрицает содержимое, корчится под жадным могуществом древней силы.       Соединяется с желанием покоя, отодвигается на дальний план досягаемости. Боли больше нет. Нет желания прыгнуть за грань, как нет отчаянного голода. Пустота не скрежещет, омывая внутренности.       Ком в горле рассасывается.       Ласковый воздух наполняет его лёгкие.       Он дышит, дивясь причудливым вкусом жизни во вдохах.              Том открывает глаза, утыкаясь в обожжённый потолок взглядом. Он поворачивает голову, отмечая расплавленный камень и бессознательное тельце Гермионы.              Кожа на лице у неё пульсирует белыми молниями в венах. У него оно, кажется, сожжено с двух сторон соответственно отпечаткам ее рук.              Он спихивает ее в сторону. Руки дрожат.       Стоит убить…              Гермиона открывает глаза.       Лорд уже открывает рот, чтобы послать не Аваду, а что-нибудь, что свернёт ей шею. Но разум ее открыт, магия сочится в комнату.       Выглядит она странно и в воспоминаниях у неё лишь Рон, Гарри, Крестражи. Выиграть Войну. И всё. По кругу.       Пока он рассматривает ровные жгуты мышц, искры в мокрых коротких волосах, белую пульсацию под ее кожей, где-то внизу раздаётся хлопок.       Гермиона отталкивается руками от пола.              — Ушёл.              Лорд немного прихуевает. Гермиона смотрит в оскорбленное выражение напротив и фыркает.              — Камень твой ушёл.       — Это Северус.              Гермиона бьёт молнию в пол. Вибрация возвращается к ней в пальцы.              — Нет. Отравлен. Спит.              Она прикрывает глаза и делает рывок чтобы встать прямо.              — Я ухожу.       — Найду тебя позже.       — Ищи.       

***

             Месть не имеет смысла.       Рассматривая личность с точки зрения постоянно меняющейся субстанции, где время позволяет существовать в каждой точке жизни оболочке субъекта, но не его разума, можно прийти к этому выводу.       Ты мстишь? Или удовлетворяешь жажду крови?       Ты как совершенно другое сможешь забрать то же самое у совершенно другого? То, что отняли у тебя?       Заставить пережить мстимого субъекта свой опыт, в своём же теле невозможно.       Невилл боготворил Магию. Она делала всё гораздо легче.              — Подойди, Невилл.       Влажная после недели дождей земля стремительно высыхала в поле действия злой ауры.       Вздымающаяся грива волос, раздающая искры, на секунду будто застыла в воздухе.       Между ним, впавшим в ступор, как завидевший дементора маггл, и тяжёлой рукой Гермионы кто-то встал.       Луна. Маленькая и смелая. Она, одна против разгромной силы.       Рука Гермионы, занесённая в атакующий жест, уже пылающая синей искрой, внезапно остановилась. Её лицо разгладилось, как будто враз обращая вспять войну и страх. Секунду Гермиона наблюдала в явном ступоре.              — Луна, — произнесла она и Невилл слышал эту мягкость в ней впервые. — Ты знаешь, какой выбор делаешь?       — Мы уходим, — Луна же не изменяла своей обыденной мечтательности в интонации. Было легко посчитать её расслабленной.       Невилл кожей ощущал волны магии, окутавшие маленькую фигуру.              Гермиона кивнула, прикрыла глаза.       А потом выкинула руку вперёд. Искры полыхнули вновь.       Гермиона пыталась избавиться от Луны быстро, поэтому пошла тараном. Она ещё не хотела вредить им. Оглушить и оставить. Но Луна, настроенная серьёзно, уклонилась, перехватывая поток стихийной магии палочкой. Невилл оказался отброшен назад, к стволу дерева, остановленный за секунду до того, как вмешаться.       — Беги! — зазвенел голос Луны.       Но она сказала что они оба уходят.       Невилл чувствовал как с каждой отражённой атакой Гермионы воздух трещит и накаляется. Он смотрел на напряжённый стан Луны, не сдвинувшейся с места, и не мог сглотнуть ком.       Она дала ему шанс, на который нельзя было надеяться. Невилл не мог его потерять.       Луна смогла сосредоточиться на дуэли только когда наконец почувствовала пустоту на месте Невилла. Без его паники и сомнения в воздухе стало легче дышать. Она пропустила луч заклинания под собой, перепрыгивая в сторону к Гермионе. Теперь Луна не рисковала, атакуя её.       Они молчали, бешено полыхая пожаром силы и магии. Вспышки отражались от кожи и волос Луны, заставляя её светиться. Это делало её лёгкой мишенью в тёмном лесу, но давало возможность манёвра. Луна резко сократила расстояние, чуть ли не кидаясь под связывающие, обездвиживающие и обезоруживающие. Когда она оказалась достаточно близко к лицу Гермионы, Луна направила палочку в себя и выпустила всю энергию, собравшуюся в кончиках пальцев.       — Люмос, Нокс, Люмос, Нокс...— беззвучно шептала она.       Луна носилась вокруг Гермионы, мерцая и ослепляя чувствительный разум. Она просто не могла знать, что сейчас значит для выпотрошенного Лордом мозга воздействие стробоскопа.              

***

      

Пятый курс. Начало сентября.

      — Мыши тоже трясутся перед крысами, пока не видят кота.       Она застала его в нише около Главного Зала, наблюдающего за дверями. Невилл уже научился чувствовать её приближение, но сегодня был крайне рассеян. Он вздрогнул и обернулся с грустными глазами.       — Я не люблю сыр.       — Не все мышата их едят.       — Луна... — протянул Невилл, всматриваясь в высокий потолок. Её светлая ладошка похлопала по его руке.       — Она выросла, ты тоже. Позволь себе быть храбрым мышонком.              Гермиона вышла через несколько минут, а Невилл не собирался разочаровать свою подругу. Он нагнал её, отбивая в сторону от Рона и Гарри.       — Мне нужна твоя помощь.              Она стала страннее, тише, злее. Ещё страннее было то, что Невилл привязался к ней такой сильнее.       Убийственная непоколебимость Гермионы была пугающей, а потом спор уносил их. И уголок библиотеки, с просиженным диваном и всё скрывающими стеллажами становились местом баталий.              Нет, Невилл, то что ты предлагаешь, то есть преступление против человечности.       Нет, Гермиона, то что ты предлагаешь, то имеет в основании лишь излишнюю самоуверенность.       Нет, нет, нет.              Пока отчаянный серый уверял чернеющую смолу глаз, Гермиона отрицала все попытки Невилла оправдать месть Беллатрикс и Барти. Идиотизм, по ее мнению, парализовать их так же, как парализовало его родителей. Идиотизм, по ее мнению, втираться в доверие под оборотным, влюбить и разбить сердце. Идиотизм, также, думать, что он в принципе способен на подобное. Не говоря уже о долгих списках пыток, бесконечных часах лекционных материалов, составленных Невиллом в тайне. Возможно она могла бы понять его ярость, если бы не относилась как к ребёнку. Как к остальным, проще говоря.       Человечность в её глазах можно было набрать только по удаче.              Невилл сумел собрать лишь капли уважения.       Они потратили неделю, на формирование правильной, структурированной теории, которая могла бы быть доказуемой.              Если мир живых и мир мёртвых имеет между собой прослойку — мир духов — то можно предположить сумасшествие как выход сознания в мир духов, при условии якоря-тела.       Так называемый "икс" мог бы помочь. Заклинание, ритуал, артефакт. Любая переменная, способная поднять человека из мертвых. При отсутствии живого тела, душа просто разъедает организм. Но тут всё было гораздо легче. Родители Невилла всё так же лежали в палате, их сознание, душа, время от времени находили путь обратно, не полностью соскользнув из мира живых.              Это давало надежду, но Гермиона выражала сомнения в умении Невилла отличить обычное сумасшествие от магического.              

***

      

29 апреля 1998.

3-ий лунный день.

Луна в знаке Близнецы.

            — Ты пойдешь со мной?              Хогсмид был тихим и серым. Опустелым.       Тем легче было увидеть, как питались магией дома. Невилл прополз взглядом по увядшим цветам в горшках, начинающим расцветать по мере приближения к "Кабаньей Голове". Ну конечно в доме Аберфорта будет правильно настроенный источник.       Столько тёмных магов, прошедших через эти двери, даже не понимали, почему их сюда влечёт.       Трещины, блёклая краска, и ковёр зеленой поросли между кирпичей. Яркие ростки, дико вырвавшиеся между ступеньками в «Кабанью Голову».       Пара налётов Пожирателей, достаточно аккуратных по их меркам, и дома у окраин разрушены.       Мягкое свечение, что всегда проследовало Луну, отражаясь от ее эфернального белого, появилось на периферии.              — Куда бы я пошла ещё?              Он не хотел ее впутывать. Она помогала, возможно чувствовала ответственность, но это был его бой, правда.              — Ты вышел из Ордена?              Невилл вздрагивает, поворачивая голову к ней. Что-то в нём сильно поменялось. Снова.       Луна кивает, всё понимая сама.              — Ты снова за мной следила.       — Ты тоже за мной следишь.       — Тебе можно спать.       — Библиотека боится темноты.       — Меня одного вполне хватит для компании.       — Да.              Невилл вздыхает.       По крайней мере она будет дальше от войны.              — Давай, — протягивает он ей руку.              Заваленный проход в сладкое королевство освобождается быстрорастущими Зловещими Силками, люк в полу падает, открытый настежь обычной Алохоморой. Там, под пыльным гобеленом, работающий камин.       Закрыть глаза. Нащупать связь, дать Родовому камню разрешение на приём гостей.       Горсть Пороха, пропустить Луну. Горсть Пороха, залезть самому.                     

Поместье Лонгботтом. Ланкашир.

6-ой лунный день.

Луна в знаке Лев.

      Подготовка была закончена. Полное принятие Рода означало смерть Августы. Как только вся поддержка перейдёт к Невиллу, ей останется пару часов.       Луна осталась наверху, с бабушкой. Он, вероятно не сможет быть с ней, когда она уйдёт.              Невилл смотрел на себя в отражении кинжала, перед тем, как кровь впиталась в рунный круг. Теперь оставалось лишь ждать.              Тихий треск трёх костров, его сдавленный плач. Хочется нарушить порядок, вонзить кинжал в пол, испортив тёмное дерево.       Он лишь закрывает лицо кровавыми руками, бьёт себя по щекам, лишь бы собраться.              Чёрные точки перед глазами растут в пятна, становится жарко и неудобно. Он снимает рубашку, штаны, падает на пол окончательно.       А бабушка говорила проводить ритуал голым.              Перед тем, как связь Рода установится окончательно, перед тем как века войн от Древнего Рима до инквизиции вспорят его кожу, он не успевает ничего. Огонь ревёт, пол исчезает под зарослями трав. Ветви крадутся по его телу, еловые иголки царапают кожу, острые. Корни обвивают его запястья, тянут вниз. Щека касается тёплой земли, еловая клетка давит вниз, заставляя распластаться под едкой хвойной зеленью. Огня, окружающего его, почти не видно. Кровь наполняет рот, Невилл слышит голоса, мягкие и гулкие, несущие его вниз.       До последнего он пытается уловить голоса родителей. Но как? В последний раз, когда они говорили с ним членораздельно, ему был год.       Тихо плача, он засыпает, надеясь успеть попрощаться с бабушкой. Надеясь не услышать ее сейчас, в хоре голосов предков.       Его не было пару часов, Августа становилась бледнее. Стены стояли на месте, мир не взорвался.       Видимо всё было в порядке.       Тем не менее в спокойствии сидит кто-то. И кто-то раз разрастается на сотни лап, покрывается мехом и скалится, обходя клетку по кругу.              — Вы чувствуете его? — спрашивает Луна в воздух. Перед глазами красный свет лозы расползается по дому. Пожар и лес.       — Ты тоже сможешь.              Почему-то это заставляет поежиться.       Августа берёт еë за руку, сжимая в сухой, холодной хватке. Мягкая, как обещание разложения, обещание распада.       Луна чувствует смерть.       От старика Оливандера несло той же, сладкой, едкой.              — Ты могла бы. Родственная связь иногда даже слабее брачных уз.       — Это будет его решение.              Луна поджимает губы в мягкой улыбке. Августа вздыхает, грузно перекатывая воздух в отмирающих лёгких.       Обычный стресс, так она говорила. Никто ей не верил.              — Вы что-то делали, Леди Лонгботтом?       — С моей смертью, дорогая?              Луна поднимает руку в воздух, чтобы погладить гладкую спину срастающегося разлома в магическом фоне поместья.              — Чтобы удержать детей дома.              Августа как-то непонятно кряхтит, трёт грудь, закрывает глаза, будто пытаясь вспомнить что-то.              — Есть ритуал Защитника. Времена тёмные, объединяться надо.       — Вы их объединили?       — Да нет же. Нет же…              Она шумно дышит, пот высыхает на её щеках, глаза перестают блестеть. Магия покидает насиженное тело. Укрепляется в Невилле. Совсем скоро он должен прийти в себя, Луна знает это.              — Мама звала меня единорожкой.              В глазах Августы покоя больше чем больного блеска.              — А с ними можно лишь дружить. Никак не одомашнить.              Перед тем, как беспомощно прикрыть глаза, Августа указывает на трость. Луна вытаскивает палочку, передав наблюдает за колдуемым разрезом.       Какая прелестная жертва.       Любви в Августе гораздо больше, чем она показывала Невиллу когда-либо.       Луна принимает кровь, отбирая больше, чем было нужно.              Пока бывшая регент остывает, Луна опускает очки для поисков "мозгошмыгов" на лоб и осматривает покои на предмет кровного доступа. Семья древняя и большая. У мамы, например, был дневник.       У Августы, как оказалось, тоже. Луна капает кровью в серебряный центр замка, что не работает. Льёт больше, не помогает. Приходится закупорить остаток крови и бросить Стазис для зелий на флакон.       Она подкладывает дневник Августе под руку, легонько бьёт в локоть, лучевой нерв подаёт импульс, умирающий мозг сокращает мышцы.       Капля крови скатывается из ладони по пальцам, ложится в замок дневника. Тот открывается тихо, без щелчка.              Щёлкает дверь, закрываясь за Невиллом.       Луна поворачивается, отходит, позволяя ему пообниматься с вместилищем остановившегося сердца.              — Род тебя принял?