Тупые способы умереть.

      

5-й курс. Неделя до экзаменов.

      

Малфой мэнор. Подвал.

             Драко пустил кровь, приложив палочку к своему пальцу, и коснулся рукой вырезанного в стене отверстия. Камень отъехал в сторону, открывая вид на Гермиону, сжимающую в руке нож. Её охранники лежали в тени дальнего угла. Кровь и разруха окутывали комнату.       Пэнси резко втянула воздух носом.       Свет, тускло сочившийся из коридора. Громкое, хриплое дыхание. С всклокоченными волосами, искупавшись в крови, замерев совсем по-животному, Гермиона наблюдала за ними. За ней.       Драко смотрел на Немезиду, Морриган, Бригитту, Сехмет, Энио, Беллону в человеческом воплощении и сдерживал дрожь. Тёмные глаза сверкали вовсе не от света.              — Скажи что-нибудь?       

***

             Рациональность дороже удовольствия. Гермиона Джин Грейнджер знала цену чувствам. Вряд ли она смогла бы описать всё, что заставляла чувствовать её Пэнси. Злая, острая, блистательная девушка, знающая больше о родовой магии, чем Малфои и Нотты вместе взятые.       Она могла бы сношать нового мужа каждый год, вдовея к Рождеству, знакомясь с новым на похоронах.       Она могла бы.       И была бы успешнее мисс Забини.       Она могла бы быть опорой, столпом семьи, лучшим прикрытием, серым кардиналом, управленкой.       И была бы столь же предана, сколь миссис Малфой.       Но она была чувствами. Бурей, располосовавшей горизонт души Грейнджер на долгие годы. Сверхновой в её сердце, сраным Ктулху в её океане сознания.       Это. Было. Опасно.       Потому что неконтролируемо, внезапно, непредсказуемо.       Так влекло.              Гермиона не могла пошевелиться, зацикленная на любимом лице.       Тёмные болота — глаза; приплющенная кнопка — нос; тёмные, налитые кусочки нектара — губы. И столько ошалелого восхищение во взгляде.       Гермиона провела по лицу, смахивая кровь.              — Скажи что-нибудь?       — Шляпа, — Паркинсон закашлялась, проглотила ком, — Шляпа была права, распределяя тебя на Гриффиндор, — она шагнула вперёд, протягивая руку навстречу кровавой скуле. Гермиона впечаталась щекой в ладонь, будто голодающий в тарелку пудинга. Поражённый шёпот Пэнси звенел по темнице. — Тебе так идёт красный.       Гермиона прикрыла глаза, не рискуя моргать. Пальцы Пэнси скользили по холодной коже, согревая пуще горячей артериальной.       — Это ты сейчас придумала или заранее? — мурлыкнула Грейнджер, утыкаясь в стройное плечико в белой рубашке. Пэнси сразу же отвесила подзатыльник, обнимая в следующую секунду.              Кажется, она смеялась и ругалась, но Гермиона чувствовала только тепло.       Её Пэнси.       Её.       Как же было холодно.              

***

             Старший Нотт был злопамятным человеком. Не простив Грейнджер ее интрижку с сыном, он играючи сподвиг Лорда Малфоя на небольшой допрос с пристрастием.       Девка шпионила.       По своим каналам он откопал сгинувший во времена инквизиции род Даггворт-Грейнджеров. Глава рода всё ещё мог быть жив, а даже если нет, один любопытный нос стоило открутить в общепрофилактических целях.       Ничего такого с ней не делали. Просто припугнули, просто оставили со слабыми боггартами, даже позволили красиво спастись (стекло в глазах Драко разжалобило Люциуса настолько, что тот чуть-ли не попросил прощения).       Девка вышла кровавая и злая, далась на проведение ритуала клятвы и обязалась не лезть к чистокровному кругу Слизерина. И Рейвенкло, просто от вредности.              Сын не разговаривал с ним больше.       Он был вежлив, общался сколько нужно и когда нужно, почти правдоподобно играл в поддержку Главы Рода.       Но как отец Нотт Старший потерял любую связь с сыном.       Что было абсолютным абсурдом. С Грейнджер, будь она Даггворт иль обычная грязнокровка, всё было в порядке. Кроме факта зверского нападения на безобидных призраков, ничего не выдавало оказанного на неё влияния. Стойкая, шпионка.              Лето было адским. Лорд возродился, объявляя себя всё большему количеству людей. Малфой, крыса белая, всё знал. Сам тому и потворствовал, с помощью своей женушки доставшей из дома Блэков медальон Слизерина.              Каким-то образом это помогло. Может как наследник Слизерина, Лорд мог получить определённую силу от медальона…              Нотт не собирался копать дальше, чем капнуть немного веритасерума пьяному Малфою.       Тот, конечно же, пришёл в себя после двадцати минут, догнал, и даже заставил давать Клятву о молчании, но быстро остыл.              В отличие от своего отца, Люциус не был убийцей, пусть и убивал. Всё, что осталось от кровожадности, отразилось излишней импульсивностью.              Наследники были отправлены в Италию. Спрятаны от глаз Лорда под видом обучения. Чтобы убедить того, пришлось изрядно пострадать. После возрождения тот потерял свою элегантность при внедрении в сознание. Хватая мысли своих последователей с энтузиазмом капризного младенца, познающего прелести смятой каши. Эту кашу он смазывал, откидывал в сторону, пока Нотт старший не пошатнулся, теряя сознание.       Недосказанность, раскрытую и болезненную, ему простили.       Спасибо тому, что Лорд не потерял ни крупицы памяти, при переходе в мир живых. И помнил, что из школьных "приятелей" Нотт единственный, живой.              Пока Теодор делал вид, что его самообладание не фиктивно, Старший Нотт обходил старых друзей. Та часть тварей, которую ни вампиром, ни вепрем не назовешь.       Получая сухие письма от сына, он шёл к Малфою, то хромая, то кашляя после очередного тёплого приёма тёмных тварей. Тот начинал болтать о своём дракончике при любом удобном случае, отчасти понимая, почему Нотт в этом заинтересован. Вежливый, сердобольный. Долго не проживёт, думал Нотт, и ставил немалую часть на Люциуса. Хоть кому-то здесь нужно было быть помягче.              Первое августа. Нападение на несколько точек сразу.       Мост в Лондоне — пункт обязательный, конечно. И очевидный до степени идиотизма.       Пожиратели, будто взяв выходной, прошлись рейдом по каждой основной достопримечательности.       Биг Бен с разбитым циферблатом, Лондонский Глаз — колесо обозрения, что не выпускало из себя посетителей ещё пять часов. Музей Мадам Тюссо и "массовый психоз", настигший толпу, утверждающую, что воск ожил, и фигуры правда двигались.       От призраков в шекспировском "Глобусе", до кладбищ, где пришлось успокаивать набежавшую нежить. Главной гордостью были галереи — призраки авторов, вызванные и раздосадованные, устроили паре десятков экскурсоводов нервные срывы.       Жертвы были малочисленны и случайны, но террор и хаос имеют определенный сопутствующий ущерб. Процентная погрешность.              Министерства не хватало совсем. Авроры бегали взмыленные, многочисленная бухгалтерия металась с отчетами и докладами. Под потолком врезались друг в друга весточки. Бесчисленное количество возможностей выкрасть пророчество.       Кто их остановит? Заучки? Они все тут учённее.              Но нет. Было решено ждать мальчишку Поттеров с остальными дитятками.       В кругу от Вуали он сверлил взглядом Долохова, удерживавшего Грейнджер. Та, ожидаемо, учудила малый хаос. Будто и нестрашно сдохнуть.       Долохов так истошно заорал, что остальные потеряли бдительность на секунду. Пока Грейнджер заваливала их обоих на пол, тот пытался не удержать, а сбросить шавку дальше. Судя по расположению рук, та выкручивала ему тестикулы. Всё бы закончилось быстро для неё, палочки уже взметнулись. Долохов крутился излишне много и гаркал матом. Так по-идиотски все отвлеклись на долю секунды, а в следующий момент грянул белый свет.       Можно сказать, Орден Феникса пришёл на всё готовое.              Им ожидаемо пришлось отступать, Белла вернулась излишне дёрганной. Милорд же приводил в смятение. Какой-то излишне задумчивый.       Нотт продолжал наблюдать.       То, что он видел, не совсем укладывалось во все пазы. Нос Грейнджер был всунут в задницы слизеринских парней, но Паркинсон, насколько он помнил, парнем не являлась.       Несимпатичная, толстоватая, с тупым выражением на лице, Пэнси напоминала старшему Нотту мопса. И та, насколько он знал, была влюблена в Драко.       На одном из приёмов Пожирателей, где присутствовала и молодежь, в его сторону зло смотрело три пары глаз.              Сына, Драко и, совсем не подозрительно, Пэнси.              Разве она не должна была быть благодарна за такую помощь в устранении конкурентки?       

***

             Осень была спокойной. Золотой и тёплой. Пэнси вновь сидела в тихом местечке Грейнджер, ожидая ту с тремя энциклопедиями из своей библиотеки.       Как же раньше она поливала грязью Драко за это обслуживание безразмерной дыры в заучкином мозгу. Теперь же, ища внимания, она сама пошла по пути меньшего сопротивления. В лучах солнца волосы Грейнджер правда были что золотые.       Она была чем-то другим. Не грязнокровкой уж совсем. Она чтила, пусть и отрицала некоторые аспекты магии.       Пророчества — чушь, как и любое гадание.       Воскресение из мертвых лишь ошибка выжившего. Мальчика.       Пэнси было смешно. Гермиона наблюдала за её злобными смешками с такой нежностью, что в пору было краснеть.              Но ничего, она привыкшая.       Вместе с Гермионой они облизывались на каждом углу, который считали достаточно защищённым. Особенно Пэнси нравилась та жуткая, будоражащая версия Грейнджер, что родилась во время Турнира Трёх Волшебников. Суррогат тирана. Сосредоточенная, пробивная.       Она то ли не видела того, кем становилась при первом же намёке на угрозу "своим", либо до гроба была готова давить в себе саму мысль.              Потом Амбридж. Разделение лагерей.              Щенячьи глаза рыжего недоразумения.       На Гермиону и Рона было направлено немногочисленное, но уж очень разношерстное внимание. Лаванда не справилась с одиночеством и к концу шестого курса, например.       Не то, чтобы Пэнси искала замену, но…              Волосы милой Браун были не кудрявыми, но пышными. Волны чуть светлее охряного оттенка Гермионы. Рост тот же, телосложением пышнее, щеками розовее.       Неглупа, всё же, пусть не гениальна. Не так уж и важно.       Она отлично согревала кровать.       Это было лучше, чем держать целибат по примеру Драко. Жалкий, он до сих пор бегал за ними. Дружил, всё ещё, на оба лагеря.       Снейп смурел всё сильнее, наблюдая это, пока Троица не исчезла.              Страх, издевательства от студентов. Давление. Страх, Лорд. Круцио, Круцио.       От стресса она набирает килограмм двадцать. Лишь бы забыть, жрёт, пока не тошнит.       Битва, предательство Браун.       В первые недели после победы Тёмных почти весь лишний вес тает. Она совсем не ест. Сильнее выпадают волосы. Страх так приелся, что от него лишь чутка сводит желудок. Но при каждом патруле у камер, дыхание встаёт в горле.       Гермиона, тощая и больная. Пол всё такой же, твердый напротив тонких соотношений её веса. Пэнси, будь Гермиона хоть секунду наедине, схватила бы ту, чтобы облить болью, заботой, и постоянным гневом.       Но Гермиона исчезает.              Предложение жениться от Теодора. Как Пэнси поняла, без подтверждения старшего Нотта.              — Он не будет против.       — Сейчас, может, и нет. Ты в меня не влюблен?       — Нет. Но ты мне нравишься.       — Ты мне тоже. Рожать будем?       — Если да, то ближе к сорока. Страшно сейчас.              Пэнси почти год в браке, когда Гермиона вновь появляется. По улицам, в газетах, в слухах. Стены шепчут. Какие-то очередные громкие заголовки. Беспорядки. Из всей банды подвальных ученых отлавливают лишь одного.       Ничего не говорит. Партизаном умирает от вырезанной на нёбе рунной ловушки. Просто сжигает голову.       Спасти не удаётся.       

Рон.

      Просыпаться, хлюпая ноздрей кровь. На половине лица жёсткая корочка, которая скорчилась на его лице.       Вокруг пыль, всё ещё оседает.       Ночи длинные. Пока Министерство спит, просыпается Мафия.       Он был рад быть полезным, бегая кругами за каким-нибудь зарвавшимся вампиром. Они были вкуснее, чем троли.       Люди были ещё вкуснее.       Однажды он попробывал откусить что-то единорогу, и тот лягнул его в челюсть. Череп сложился вдвое. А потом собрался за час.       Да здравствуют сумасшедшие учёные!              Из прохлады складывались островки серости и потолка. Потолок был интересным, когда его отпускало от капельниц и таблеток.              Каким же животным он себя вспоминал. Не мозг, а горячность. Лихорадка и голод. Инстинкт смешанный с остротой прошлых воспоминаний.       Будто он был животным всю жизнь, не зная, и вспоминал себя заново через призму логики выдры.              Арена, новая? В четыре чёрных стены, стерильная. Перед ним, в огне и серебре, рычит противница. Глаза еë черные и большие, удары сильные. Сама вся шипастая и пружинистая.       Убегать от света, прятаться, ломиться в бой, кидать ее из стороны в сторону. Быстро. Иногда зубами.       Кровь ее вкусная. Вкусная. Вкуснее готовой еды, вкуснее неподготовленных практикантов.       Выпад вперёд, получить по голове кулаком. Челюсти сомкнуть, упасть в пол плашмя.       Она смеётся, тихо, шипит. Противница его. Его. Его. Его. Его.       Бьёт ногой в пол, искры колются, он валит еë. Сбрасывает ногами вверх. Перекатиться, возвратиться назад, когтей нет, хотя инстинкт говорит, что должны быть. Плечо сжимается и кожа вкусно хрустит. На его ладонях. Жарится.       Десны чешутся. Челюсти разлетаются в сторону, чтобы вонзить зубы в ее щеку.       Удар.       Сердце сходит с ума, он отключается. Язык падает на ее щеку.       Удар.       Она целует его. Как животное животное, заставляя пыхтеть от только восстановившего дыхания. Тонкая кожа защитных костюмов позволяет чувствовать движение, когда желание потереться реализуется в полном объёме.              Два выстрела. Обычный транквилизатор, не магический, чтобы не дестабилизировать поля.       Лицом в пол. Прожженные проплешины в камне зарастают, Гермиона оттаскивается под конвоем, за Роном приходят с намордником.       Когда сознание покидает его, он всё ещё чувствует не опавший стояк.       Почти не стыдно. Он же зверь.              Гермиону держали то под Империусом, то в карцере. Обычно и так, и так. Когда осознали то же, что и личинки Пожирателей, вывели Гермиону от любых мест, ограничивающих магию.       Ее клетка была огромной, без единого отблеска света. Под маггловскими транквилизаторами было ещё хуже, чем под любым магическим аналогом. Её тело просто не могло бороться с таким.       Она дралась при любом удобном случае, и однажды доломала себе руку, чтобы осколком кости вспороть Невыразимцу лицо. Спасли обоих, но после такой демонстрации, её начали кормить.       Насильно. Ввели в бессознательное состояние       Иначе тело отторгало.       Её агрессия была ради крови — самое ближайшее к чистой магии, что она могла получать. Пища для тела же притупляла жажду.       Рона эта участь не коснулась. Когда Гермиона, отъетая и пусто-изучающая, всё же появилась в другом углу общих клеток, заслужив светлую и холодную, вместо костей под кожей, он видел мясо.              Первый раз человек попал в его желудок ещё в четырнадцать. Стоило однажды на арене неудачно прикусить шальной палец, в попытке забрать чужую палочку.       Дистальная фаланга тут же проскользнула вниз по пищеводу.              Позже употребление происходило каждую неделю, через кровь, пот. Когда палочка нагревалась и выдавала больше снопа, чем пользы, он пускал в ход руки. Его любимым движением, выученным у Сета, было хватать за лицо и разбивать об пол. Удобные раны, приятный хруст. Потом вылизывались щеки, глаза. Самый нежный вкус, самая мягкая ткань. Недолог час, он стал бы лизать и рот. Но Сет запретил. Такое лобызание не объяснишь. Под запретом. Лишь унижение, смеха ради. Человек жив.       Кор не убивал.              Поглощение самой плоти казалось откровением. Источником. И началом, и правдой, и знанием, и силой. Тугая, нежная кожа, рвущаяся под зубами. Руки в теплом, горячем, склизком.       От обжорства он, бывало, заглатывал части тел с кусками костей, волос и одежды. Ничего не тратилось попусту. Всё переваривалось.              Когда прохлада пришла в первый раз, Рон был голым. Попытался прикрыться, но отвлёкся в возмущении. На соседней койке оказалась голая Миона.       Все трубки и иголки он с себя вырвал, снял с матраса простынь и пошёл укутывать. Упал на пол от потери крови.       Оно того стоило. Гермиона стоила каждого момента. Когда она впадала в своё любопытство наивной пятилетки с гранатой, Рон был рядом. Под землёй дни были войной. Сплошной игрой против тех, кто считал их за материал. Их гнули, плавили, вытягивали в клинки.       Помимо них в камерах были ещё пару существ. Такие же больные и ослабевшие стероидные создания.              Сложно ли было узнать Гарри, когда ни одно лицо вокруг не казалось лицом, лишь было маской для кучи тёплого мяса?       Нет.              Два года прошло.       Горько, но терпимо.       Мама…       Он старался не думать о ней.       Семья его не отвергла, но общаться было сложно. Было скучно.       И безумно. Безумно голодно.       Гарри не смог добиться места в аврорате для него, к счастью. Гермиона же начала свои небольшие попытки в политику. В устрашение.       Она правда была убийственной силой. Что было страшно, но не для окружающих. Лорд заметил её, и шевеление вокруг них уже началось. Сопровождая её на все заседания суда по делу Ликвидированного Отдела Тайн, свидетельствуя, не стоило и озираться. За ними смотрели.       Треск и гул огненного улья вокруг них никак не отпускал. Их интерес, их прощупывающая магия, заискивания, пробуждали в Роне условный инстинкт охотника. Читая очередную сводку новостей, что милым жестом передала Луна, Гермиона позволяла Рону лежать со своими пальцами во рту.       Он кусал её, слизывал кровь с пальцев, кусал снова.       Успокоительное в единственной дозировке.              Своё желание защищать Гермиону грудью на амбразуру, он обуздал ненадолго.       Паркинсон, объявившаяся на верхних сидениях палат Визенгамота, составляя компанию Нотту.              — Ты точно уверен, что не ревнуешь, приятель?       — Она может спать с кем угодно, честно. Но если её в процессе разобьют, я не вынесу. Мопсиха и Хер-Сухостой смотрят на неё как на свою.       — Ну и дай им насладиться её преображением. Никто кроме тебя не выдержит Гермиону в долгой перспективе.              Жизнь была излишне хаотична.       Джинни, оказалось, встречается с двумя сумасшедшими сразу. Невротик-параноик Седрик и астральная мисс Луна, воспитывали с ней двух маленьких близнецов. Гарри, к большому смятению Рона, никак не был тронут этим.       Все бежали два года, а Рон тоже бегал, только кругами на полях.       Фердинанд и Джерард.       Она обмолвилась, что хочет вернуться к истокам. То ли принять фамилию Прюэтт, то ли дать мальчикам. Рон бы вник, если видел бы уверенность в её действиях. Она просто горевала. Маленькая Джин.       Так и не созналась, чья сперма породила на свет таких карапузов.       С каждой неделей очеловечиваясь, Рон чувствовал подступающий страх. Снова семья дорога, опасности больше, причём для всех. Без совести на вилы грудью, лишь бы они выжили. Теперь ещё и племянники…              Ком в горле почти перекрыл возможность дышать. Кошмары вернулись, нагнетает даже погода. Проливной дождь стучит мягче чем шепот огня в камине.              — Урожай пятидесятых, налетаем.              Гарри ставит бутылку.       Гермиона отрывается от документов, Рон от охраны несущей стены взглядом.       Вместе они подбираются к столу. Спиваются, вместе.