Несущий дары тьмы

С тех пор прошло пол года, как живу я на чердаке учёного дома. То было самое спокойное и умиротворённое время, когда все тайны науки и свобода действий раскрылись предо мной, словно бутон цветка. Как и предполагалось, по ночам, когда всё вокруг забывалось сном, я выходил и открыто шастал по кабинетам в поисках нового материала для собственных изучений. То были толстые книги по анатомии, простейшей биологии, сборники исследований иноязычных учёных и словари по латинскому. Всё это казалось мне поначалу несчётным количеством знаний, которое можно было одолеть лишь за долгие годы упорной работы над всеми этими истёртыми и пожелтевшими листками. Но давались они мне достаточно просто, стоило мне лишь вникнуть в суть всего повествования, как точное представление было сформировано и запечатлено в уме. Да, я учил все эти материалы по прихоти собственного интереса, но и отчасти, чтобы понять работу человеческого тела, а заодно попробовать составить некоторые закономерности и моей сущности. Во мне таилась очередная надежда, но уж более реальная. Я хотел точно понять свои способности и их действие. Мне было не достаточно той крупицы информации от Иммора, мне нужны были достоверные знания о себе подобных. В частности меня сильно интересовали вопросы о моей и человеческой крови. В чём же их видимые и невидимые отличия? Чем можно заменить человеческую кровь? И действительно ли она так необходима для нас, как то малюют? За этими вопросами, размышлениями и чтением время так быстро проходило, что я и оглянуться не успевал, как злостная полоска восхода теплилась на горизонте. Покуда я из маленького окошка наблюдал за её ростом, город оживал и начинал разражаться всеми звуками размеренной людской жизни. Я следил за этим с восторгом, но в глубине души меня охватывала зависть, что никогда не смогу я вкусить подобное житиё в полной мере, даже если всеми силами постараюсь влиться в людское общество. Общество будет навсегда закрыто для меня. Мне никогда не понять его мысли, стремления, побуждения или же чувства, также как и ему моих. Только вот сравнение совершенно нечестное, сказать по правде, мне люди просто необходимы для поддержания моей человечной натуры, а вот сами люди всегда будут видеть во мне лишь угрозу. Днём я через раз заходил проведывать своего друга-фанатика Абраама, с которым я стал достаточно близок, и каждый раз заставал его за работой, в коей и сам не ленился участвовать. Сразу после обмена приветствиями он принимался рассказывать о своих догадках, проделанной работе и продвижениях в исследовании. Я терпеливо слушал и вникал его словам, ведь мог смело предположить, что особо никто не интересуется делами моего друга. Все остальные учёные умы относились к профессору как к наполовину обезумевшему книжному червю, что пытается прыгнуть выше своей головы. Мне казалось это наисильнейшей несправедливостью, ведь догадки Абраама были смелы и новы для мира науки того времени. Как жаль, что этот трудолюбивый человек оказался просто не в своём времени. Уверяю тебя, если бы он был учёным данного века, то он определённо достиг бы больших вершин! Я и тогда это видел, а потому стремился помочь своему товарищу во всём. Будь то перетаскивание тяжелых материалов или подбора необходимой литературы. Абраам сильно ценил мои дружеские побуждения и каждый раз хвалил меня за сия «мелкую» помощь. Особо сильно он удивлялся моей непринуждённости, с которой я переносил вещи. -Боже, спасибо больше, мой друг, без вашей помощи я бы тащил эти коробки до самого вечера! Но знаете, больше я восхищаюсь Вами! Ни один мускул Ваших рук не дрогнул, пока они несли, на мой взгляд, тяжёлые вещи. Как в таком относительно обыкновенном теле может скрываться такая сила? Видимо и право, тело человека скрывает такое множество тайн, так почему другие не хотят замечать очевидного? — одновременно с горечью и восторгом говорил профессор. В такие моменты я разделял его эмоции и параллельно с тем, ругал себя за безответственное поведение. Я ведь и вправду практически забывал, что меня с моим другом разделяет неизученная пропасть различных существований. Он человек, от глаз которого я должен скрывать все свои мерзкие тайны, а не показывать их напрямую, так откровенно. Но я тайно надеялся в проявлении глупости с его стороны, однако запомни, никогда не недооценивай своего ближнего друга или же врага, ведь даже если тот постоянно будет закрывать глаза на подобные выходки, то мысль о неладном всё равно заползёт в его голову, как ты того ни хотел. Это произошло со мной на личном опыте. Я допустил тогда фатальную ошибку, что стала по итогу ключом к разгадке о моём происхождении. Абраам хоть и делал миловидный вид, но внутри давно изучал меня и моё поведение, чтоб в конце концов предоставить мне целый список неоспоримых фактов, от которых я буду не в силах отвертеться. Произошло это ещё через несколько месяцев, когда вновь наступила осень. После проведённой в библиотеке ночи, я решил к обеду заглянуть к Абрааму, чтобы вновь выслушать его некоторые россказни про человеческое зрение и строение глаза. Да, профессор решил тогда сменить курс изучаемого объекта, ведь в изучении слуха бедняга потерпел неудачу. На самом деле он много где пытался копать для того, чтоб хоть немного приоткрыть завесу тайн в человеческом познании. Он надеялся, что однажды сможет пополнить ряды тех учёных, чьи исследования сейчас собраны и увековечены на жёлтой конопляной бумаге. Я поприветствовал его крепким рукопожатием, что стало отправной точкой в роковом диалоге. — Опять Ваши руки так холодны, как и тогда, в начале марта. Неужели Вам также холодно, Вальтер? Я насторожился и вновь отругал себя за жест, что позволителен только человеку с его тёплыми ладонями. — Нет, просто порой я неважно себя чувствую. — Сказать по правде, мой друг, это крайне заметно. Вы выглядите таким не выспавшимся, будто не спали всю ночь напролёт! И что странно, Вы выглядите так почти всегда, когда удостаиваете меня честью посетить мою комнатушку. У Вас проблемы со сном? Тут я немного был раздражён его вопросом (хоть и не подал виду), так как почувствовал себя прижатым к стенке. — Можно и так сказать. Со мной иногда случается бессонница. Однако почему Вы так заботитесь о моём здоровье? Абраам молчал, видимо готовясь выложить на стол свой главный козырь. — Просто я видел Вас вчера в библиотеке, и, сказать начистоту, я был напуган, увидев Вас в такое время в таком месте, ведь, клянусь Богом, я заранее узнавал у всех коллег, не собираются ли они задерживаться в училище. Я был уверен, что должен был остаться один. Как так получилось, что Вы попали сюда без шума и прочего, а я должен был Вас услышать, если бы Вы входили? А вот и мой тупик. Я не на шутку занервничал и стал судорожно искать себе оправдания. Как же я мог так проколоться? Неужели какой-то словарь по латинскому языку настолько погрузил меня в раздумья, что я и не расслышал громкие звуки, что издают смертные? К слову, звуки, которые вы, люди, издаёте крайне слышны для нас, будь то ваше сердцебиение или учащённое горячее дыхание. Поэтому, если ж вы собираетесь спрятаться от мне подобных, не очень человеколюбивых сородичей, имейте в виду — всё это тщетно. Мы слышим каждый ваш шаг по лесистой траве и ваше бешено колотящееся от страха сердце. Только вот у меня это вызывает жалость, ведь я помню себя в таком же столь жалком человеческом состоянии, а вот в других это разожжёт желание «поиграть». И не спрашивай, что конкретно означает это страшное для вас слово! Лучше уж оставаться в неведенье, чем знать, что после каждого захода солнца незащищённых может постигнуть такая участь. Но вернёмся к разговору. Тогда я не придумал ничего лучше, чем отчасти признать правду, но лишь с самых малых её аспектах. — Признаться честно, мой друг, я действительно обманывал Вас в некотором. Я не дворянин, у меня фактически нет своего дома, а потому я вынужден скрываться у Вас в училище. Хотите верьте, хотите нет, но я живу под одном крышей там, где Вы работаете. Но я не могу иначе. Жизнь на вольной природе и враждебной улице итак хорошенько помотала мои силы. Здесь же я нашёл хоть и малый, но приют. Так позвольте же мне остаться и далее помогать Вам в исследованиях, будьте милосерды как никто другой! Абраам слушал и кажется сожалел мне всей своей добродушной натурой. Вид его стал более омрачённым, стан поник, а взгляд он устремил на меня и долго-долго не мог его оторвать. Казалось, будто он думал над чем-то очень важным для него, над тем, что терзало его душу. Наконец он тихо и с опаской произнёс: — Я, конечно, от всего сердца сожалею Вам. Мне тоже прошлось пройти через бедность и трудности, но я немного сомневаюсь. — тут он остановил свою речь. Он перевёл дух и через мгновение вновь заговорил — Но всё ли Вы мне договариваете? Я имею некоторое наистраннейшее чувство, что Вы за пазухой прячете нечто страшное. — Я не понимаю, о чём Вы говорите, Абраам. Чего же могу прятать я, тот, кто даже своего угла не имеет. У меня нет совершенно никаких личных вещей, ибо я беден. — Дело не в том, мой друг, совсем не в том. Я хочу знать… Действительно ли Вы — Вальтер? Тут снова повисла пауза. Профессор сложил руки в карманы своего балахонистого потрёпанного халата. Он молчал, опустив взгляд. Я был удивлён таким проницательным вопросом обычного человека, что пытался приоткрыть эту тайну и для своей любопытной личности. — Я опять не совсем понял, о чём Вы? Вы разве практикуете философию? По моему этот вопрос как раз по данной науке. — Простите меня, если причиню вред… — эту фразу он бросил чуть ли не дрожа от страха или же волнения. Я тогда не совсем точно определил значение этого чувства в нём. Но времени на размышления у меня не случилось, ведь профессор вынул из кармана белого халата распятье и стал угрожающе приближаться ко мне. От вида церковной вещи мои глаза пронзила знакомая боль. И чем ближе распятье ко мне находилась, тем сложней было её переносить. Первым делом я метнулся к двери, но с ужасом и радостью за предусмотрительность моего друга, понял, что та заперта. Конечно, как вариант можно было бы рассмотреть и окно, всё же хоть какая-то мера спасения. Только вот в его кабинете они были ничтожно малы и то наполовину завалены каким-то старьём. По этой самой причине всё произошло так как и должно было. Поспешно повернувшись к Абрааму, я заметил, с каким беспокойством он взирает на меня. Его глаза стали размером с небольшое чайное блюдце, а вот мои слезились так, что пришлось постыдно отвернуться. Дальше что-либо таить и прятать нет смысла, ведь всё уже понятно на лицо. Когда я сполз по стене на пол и отвернул от него свой взор, мой товарищ перестал приближаться и стоял с несколько мгновений, взирая на меня сверху вниз. Он прекрасно понимал, что доставляет мне боль, но это внушало ему необыкновенное волнение. Спустя ещё время я начал взывать к нему, не поднимая глаз: — Прошу, перестаньте! Я в любую минуту своего существования чувствую боль, так прошу, не делайте мне ещё хуже! Я клянусь, что не нанесу Вам вреда. Как только я промолвил эти слова, Абраам отбросил распятье в другой угол своей захламлённой комнаты и присел рядом со мной на корточки. — Я верю Вам, но по-прежнему хочу знать… Кто Вы такой? Умоляю, не злитесь на меня из-за этого! Клянусь всем, что у меня только есть, что больше никогда подобное не повториться. Я разрешу Вам остаться здесь сколько угодно, но я хочу, чтобы Вы рассказали мне о себе. Так кто же ты? Не иронично ли что я и сам при желании не смог бы тогда ответить на этот вопрос? Даже спустя столько времени я всё ещё не примерился до конца с моей сущностью. Носил старое человечье имя, страдал от тоски по всем радостям простого смертного и, как бы это глупо не звучало, некоторой частью своего мозга надеялся на изменения. В тот момент это был крайне важный для меня наталкивающий вопрос, ведь меня буквально просквозило чувством злобы к самому себе. Но уже не из-за животного нутра, а по причине слабого рабского духа моего. Я не смогу более стать человеком, но надо ли мне это на самом деле? Стать тем, кем мне положено, вот настоящая цель. Примириться и наконец-то слиться со своей сущностью из мрака, вот то, на что я способен и должен сделать как можно быстрее. Разве могу ли я обрести покой и счастье, если продолжу лелеять невозможное и скрываться от себя самого? Разве можно продолжать так жить? На той мысли я и решил покончить со всеми этими мостами в человеческую жизнь. Я должен был родиться вновь в новом свете, должен бороться против грусти и тоски по прошлому. А потому и имя мне подобается другое, как знак нового крещения и отречения. На том и решил я измениться: — Отныне я — Мортис — вестник мрака и носитель тьмы. — я секунду помолчал и немного пощурился от пафосного звучания моего имени — Ладно, я не так силён в искусстве символизма, но мне очень понравилось форма этого слова на латинском… Абраам взирал на меня с улыбкой, хоть и радоваться обычному человеку было бы нечему. Страха он как будто и не испытывал, продолжал задавать вопросы и говорить так, словно ничего необычного в том нет. И так, пожалуй, было и лучше, чем такая пропасть существований всячески бросалась в глаза. В будущем я буду полностью убеждён в его верности и искренности всего того, о чём мы непринуждённо болтали. Мы были близкими и хорошими друзьями, пока смерть не разлучила нас, но об этом ты узнаешь позже, а сейчас я расскажу тебе про наше более тесное знакомство и результат наших долгих совместных исследований в изучении грани жизни и смерти. Вкратце не без сентиментальности, я поведал ему обо всём, что ты уже итак знаешь. Рассказал ему обо всех деталях прошлой жизни, что казалась такой далёкой отныне. Поведал о своём происхождении, тяжёлом труде, паскудской работе, встрече с Иммором и скитании. Во время упоминаний житейских, самых обыкновенных дней земного существования, в моей груди что-то неприятно щемило. Мне было тягостно это вспоминать. Тоска по понятному и простому слилась с отчаяньем невозвратности, что наверняка было заметно по моей интонации. Но каков смысл страдать от невозвратимого? По мере продолжения рассказа мне становилось легче, я слушал себя со стороны и в который раз понимал бессмысленность своих чувств, что глодали меня на протяжении долгого времени. Абраам слушал достаточно внимательно, периодично переводя взор в другую сторону, чтобы поразмыслить об услышанном и сформулировать очередные вопросы, кои потом он задавал десятками. После моих умопомрачительных историй он и пустил в ход всё своё любопытство. — Знаете, когда я был студентом, нам преподавали один странный по моему мнению предмет. Он действительно был таковым в моих глазах, потому что мифология объединённая с религией для врача стара как мир божий. Никогда бы не подумал, что эти знания мне когда-нибудь понадобятся. — И что же Вы узнали о таких как я? — Правильно говорят, не так страшен чёрт как его малюют. Но многое из перечисленного сошлось. Почему Вы, например, распятий или молитв боитесь? — А распятья и молитвы потому что принадлежат вашему Богу, нам неподвластному и далёкому. Над нами же правит свой «Бог». Зоны влияния этих двух наизагадочнейших существ не должны пересекаться. — Свой бог? Какое же божество Вы почитаете? — лицо учёного сделалось максимально задумчивым. Коли он был атеистом, теперь то ему точно пришлось усомниться в том. — Божество противоречивое, скажу я так. Она может давать как покой всем живым, так и невиданную пропасть страхов и опасностей для этих самых живых. И имя ей — могучая Матерь Ночь. Самая первая и наисильнейшая упыриха, что дала рождение всем остальным. И поверь мне, мой друг, нет ничего в этом мире коварнее женщины упырихи. Если с таковой и произошла у Вас встреча, то можно считать что смерть Ваша была куда мучительнее. Ах, мой любимый товарищ Абраам! Как бы я ни старался вызвать у него страх предо всем подобным мне мраком, на его лице стояло лишь детское любопытство и улыбка, будто он и не учёный вовсе, а настоящий сумасброд! За это он и так пригляделся мне. Не только его желание создать нечто иное, чего свет ни видывал, не только за его откровенную доброту, так ещё и за несвойственные человеку качества. Сам посуди, он не боялся ни меня, ни моих странноватых рассказов! А иной раз этот старый пёс имел наглость открыто эксплуатировать мой труд, так как кабинетная жизнь не идёт физическим человечьим качествам на пользу. Вечно он подай да принеси. А сбегай туда, достань мне то, чего и сам не знаю, а имею лишь туманное представление. Подумать только, что все материалы наших исследований были на мне и только! Конечно, сам то Абраам никогда в жизни не пойдёт копать свежие могилы ради человеческих останков… А, точно забыл упомянуть об этом. Извини, что шокировал твою нежную душонку, но это правда. Помнишь, я говорил, что учёный этот мечтал открыть нечто выдающееся, новую способность у людей, найти, может быть, неизвестно откуда взявшийся потенциал, что сильно поможет облегчить рабское существование или вовсе вознесёт человечка на олимп могущества и власти над всем живым. Вот так и подвернулся случай удачный в реализации сего. Он тогда так просто и заявил, что хочет использовать мои данные или же мои способности для скрещивания таковых с биологически слабым телом. Абраам хотел изучить сначала меня с ног до головы, а уж потом и думать, куда запихнуть мои данные в человека. Скажу так, эти исследования вылились в совершенно непредвиденные обстоятельства, отчего я был в таком замешательстве, что и не знал, как так извернуться, чтоб боком это мне вышло. Но об этом немного позже. Прошло много лет с тех пор как мой друг, и по совместительству коллега, стал вести ещё более уединённый образ жизни. Он буквально заперся в своём подвальном кабинете (который долго вымаливал у местного хозяина училища) среди бумаг и вырезок из популярных на то время книг. Все свои вещи он перенёс туда, а заодно и меня. Теперь моим пристанищем стало именно это место, где мы вместе работали и совершали свои незаконные, к слову, делишки. Абраам пообещал местному совету врачей создать настоящий прорыв в науке и, как обычно то бывает, запросил средства на тот самый «переворот во врачебной и человеческой жизни». Все ждали настоящего чуда и, по правде говоря, оно произошло, только вот не застал этого никто. И слава небесам! Учёный, как я уже и говорил, хотел изучить меня всего. И он сделал это, в упорстве ему не занимать. Но более всего привлекла его моя кровь. Он постоянно смотрел на неё, думая каким ещё способом можно над ней поиздеваться. То он смешивал её со всякими едкими спиртами, то пытался мне же её и скормить, хотя меня только от одного её вида воротило, ведь выглядела та как тёмный разбавленный какой-то пахучей не менее отвратительной жижей сироп. Я заранее не говорил Арбааму, на что способна моя кровь, ибо опасался. Вдруг он, услышав о том, что кровь способна давать бессмертие, захочет провернуть подобное со своим телом? Запретить я ему такие фокусы, конечно, мог, но никогда же нельзя думать наверняка, что сотворит человек, горящий своей идеей. Но всё получилось и без моего вмешательства как нельзя лучше. Прознал мой товарищ о перевоплощающих свойствах моей крови, когда случайно пролил её раствор на маленький трупик птички, которую он поймал и обескровил для сравнений и очередных перемешиваний. Неожиданно для всех птичка зашевелилась, встала на свои две лапки и начала нелепо и неуклюже совершать процесс хождения. Профессор так и обомлел, когда понял, что кровью можно воскрешать мёртвые организмы. Правда птичка потом всё равно померла, но клянусь, сделала она это самостоятельно, ведь концентрация влитого «эликсира» сыграла свою роль. Но всё-таки этого было достаточно, чтобы вызвать у фанатика настоящую бурю эмоций. Когда я проснулся, он стоял у моего ложа и торжественно заявил: «Как Вы, друг мой, пренебрегаете законами о невозможности человеческого полёта, так и я сегодня перешёл закон жизни и смерти!». После показательного опыта мы вместе совершили такое «небольшое воскрешение» ещё несколько раз, для достоверности. Окончательно удостоверившись в воскрешающих свойствах такого вещества, что всегда у него под рукой, учёный замахнулся как по мне на совершенно безумную идею. Он с такой радостью высказал идею о том, что вместо трупов убитых животных, можно воскресить человеческую жизнь, вернуть человека и его душу с того света и благодаря этому хоть немного уменьшить земные страдания тленных существ. С этим изобретением он хотел свергнуть все несправедливости смерти и жизни. Влезть и накорню изменить нерушимые законы природы. Планы у него были, что ни на есть, грандиозными, но пока, в самом начале пути своего Абраам хотел ограничиться совсем малым по сравнению с его уже созданным миром грёз. Нашей новой целью стало создание особого существа, что станет промежуточной ветвью между человеком и упырём. Мы пришли к выводу, не без долгих споров конечно, что необходимо создать человека из разнообразных частей тела разных людей, ведь если мы решим всё-таки и побыть богами (что совершенно неверно, и признаюсь мне немного стыдно за мою безответственность в таком вопросе, ведь я поддержал фанатика, которого уже мало что сможет остановить и только ходатайствовал его идеи) то тогда недавно умерший человек ещё сохранит память и непременно захочет убежать из нашего подвального убежища. Так, определившись, пораскинув мозгами и поняв все за и против, мы отныне стали работать над тем, что в дальнейшем перетечёт в фантастический образ под именем «Франкенштейн». Подвальный кабинет с каждым днём становился всё теснее и теснее. Для наших экспериментов мы спустили вниз большой операционный стол, на котором без движений в достаточно жалком состоянии лежали останки разных людей. Абраам захотел, чтоб тулово у нашего детища было одним. Для этого мне приходилось выискивать свежую могилу крупного мужчины, чтоб достать свежее туловище-основу под всё остальное. И знаешь, дело это не из приятных. Хоть мне и чужда половина всех страхов людей, но ковыряться в гнилье даже для меня слишком отвратное занятие. Далее мы собирали руки, ноги и все остальные части тела. Заменяли «испорченные» участки свежими, всё сшивали, не допуская протечек в будущем моей крови. Всё это растянулось аж на семь месяцев. И продлилось бы ещё, но я настоял на быстром завершении всего этого издевательства надо мной и моими нервами и не бесконечными силами человека, что решил ввязаться в подобное. Представь только, какого спать рядом с этим непотребством, осознавая, что наверху ходят люди, такие же учёные, не подозревая, что их осмеянный коллега затеял обмануть саму смерть. Да если бы кто-то заявился в подвал средь дня и обнаружил сия «эксперимент», Абраама бы выпотрошили на главной площади без суда и следствия. А зайти то могли да хоть из-за запаха, что усиливался с приходом весны. Но всё обошлось без лишнего вмешательства, хоть нервы и переживания мне и моему товарищу помотало страшно. Учёный работал не покладая рук и днём и ночью, как одержимый. Он заметно стал хуже выглядеть, а его лицо приобрело бледный нездоровый оттенок, почти такой же, что был у нашего детища. Он стал всё чаще забывать о еде и сне, зато хозяйствовал над моей едой, как оказалось. Любил мой друг таскать мне с базара молоко, как только разузнал об этой альтернативе. Можно конечно сказать, что он пытался обезопасить себя в первую очередь, но я всё равно с теплотой вспоминаю его заботу. Каждый раз, когда он выходил из училища, то приносил мне молоко и заставлял пить, хоть понемногу, но каждый день. И это, сказать по справедливости, действительно мне помогало. Невыносимые боли в брюхе, заставляющие тебя буквально звереть, практически прекратились, чему я, безусловно, был рад, ведь и самому не хотелось превращаться в зверьё. Но этот прохвост специально не говорил мне о главном. Раз в некоторое количество времени, он подливал мне в стакан своей крови. Об этом я узнал лишь под конец его жизни. Это заставило меня ещё больше скорбеть по нему, потому что мало, кто способен идти на такие жертвы ради ближнего, и это дорогого стоит. Так Абраам и расходовал свои силы пока не дошёл до эпопеи своего существования. Была глубокая ночь. Наше творение лежало собранным перед нами как на ладони и ждало своего часа. Спать не хотелось никому, мы ждали результатов долгого кропотливого труда, но никто из нас не решался начать вливание. Литровая глиняная банка с моей тёмной и вязкой кровью была в руках у учёного. Он сжимал её так крепко, как только позволяли его ослабшие руки. Я смотрел на своего друга, и его глаза будто бы не отражали свет. Они выглядели безжизненно, когда смотрели на готовое туловище под решение вопроса, который глодал его всё то долгое время. Это то и досталось ему многим. И он это понимал. А если всё обернётся неудачей? Если предмет его исследований снова потерпит поражение? Тут уж и страшно загадывать, ведь его истощённый разум вряд ли смог бы по трезвому отнестись к провалу. Но сценарий повернул по другому пути. — Пора, друг мой! Пора понять имеет ли место быть новое существо на этой Земле! Пора узнать будет ли промежуточная ветвь в нашей эволюции до Бога! Он стремительно подошёл к голове сшитого человека, приоткрыл тому рот и залил жидкость во внутрь. Когда процесс был закончен, мы напряжённо переглянулись. Оставалось лишь только ждать результата. Но ничего не происходило в течение минут пятнадцати, двадцати, полу часа. Надежда понемногу начала таять, а лицо учёного становился всё бледнее и бледнее. Он осел на стул, уж еле держа банку. — Идите пока прилягте, профессор. Я присмотрю за ним здесь, а Вы с кровати будете приглядывать. Вам всё легче будет. Он послушно встал и лёг на единственную кровать в этом тесном помещении. Стояла духота и лёгкий смрад от неживого тела. Горела одна лишь тусклая свечка в медном подсвечнике. Пламя её подрагивало от близкого растопленного сала. Стояла тишина, слышались лишь одни глубокие вдохи моего друга, что лежа на боку, взирал таки на стол с трупом. Во всём училище не было никого кроме нас и наших тяжёлых дум. И некому было разделить с нами всего мучения ожидания. Но ждать оставалось недолго. Однако вперед у нас случился престранный диалог. — Мортис, послушайте. У меня к Вам, может быть, странная просьба. Но всё равно выслушайте. Я напрягся от такого осторожного и слабого обращения, что тут же повернулся в его сторону. Он был ещё хуже прежнего, его выражение лица приняло отчасти страдальческое выражение. По моей спине пробежали мурашки от мысли, что с Абраамом может приключиться что-то страшное, а потому немедля подошёл к тому. — Я чувствую, что мои силы кончаются. Может такое и быть, что я слишком устал, но если нет… Можете забрать мой цилиндр? — Не говорите глупостей, доктор! Вам просто нужно отоспаться после всех бессонных ночей. Кто ж их смертных готов также работать без продыху, как и Вы? — Нет! Послушайте лучше… Если мой эксперимент не удастся, то мой цилиндр это единственная солидная вещь, что останется после меня. Я хочу, чтоб Вы забрали его к себе… Я всё равно никуда не носил его — он глубоко вздохнул — меня не приглашали на конференции врачей, а Вам он как раз к лицу придётся. Так возьмёте? Возьмёте? — Если Вам угодно… Я отошёл от постели. Мне стало не по себе от осознания, что у моего друга случилось помутнение рассудка от усталости, и он предполагает свою смерть. Он страдал и, я чувствовал это, но никак не мог помочь. Всё что оставалось делать — надеяться, что он уснёт, и истощённый организм наберётся сил. Я же буду следить за всем, что будет происходить вокруг. Спустя десяток минут до моего слуха донеслись чужие громкие вздохи, напоминающих хрип. Я, что разбирал бардак на пыльном столе, невольно оглянулся в сторону операционного стола. Моему удивлению и радости не было предела, когда я обнаружил вздымающуюся грудь сшитого человека. Он шевелил пальцами рук и громко и даже в какой-то степени страшно дышал, не открывая век. Теперь я вновь подскочил к Абрааму. А вот дыхание его самого было намного слабей. — Абраам, Абраам, Вы слышали это?! Вы слышите, как родилось нечто новое? То, чего мы так благоговейно желали. Он повернулся ко мне лицом и болезненно тихо выдал следующее: — Я жалею о том, что создал… — Почему же, профессор? Неужели Вы сомневаетесь в своих убеждениях? — Это не высший человек, это лишь нелицеприятная копия сего. Как же я ошибался! Да простит меня теперь Бог за мою дерзость… — Абраам, Вам плохо? Я могу что-то сделать для Вас? Может принести… — Нет! Не должен выжить такой насмешник над божьими заповедями как я. Я уже одной ногой в гробу и чувствую Его кару. Сделайте только то, о чём я Вас просил. — А если я дарую Вам вечную жизнь? Тогда я спасу Вас. Профессор, Вы хотите этого? — Нет, не смейте! Я итак достаточно сделал… Меня одолела отчаянная грусть. Я не мог так просто проводить своего верного друга на тот свет. Я должен был что-нибудь сделать! Но времени, чтобы обдумать все риски не было, так как тут началось непредвиденное. Сшитый, будто из полотен, человек со страшным хрипом встал со стола. Его новый мозг и тело, с которыми он справлялся с трудом, начали работу. Детище встало и попыталось устоять на ногах, но ничего не вышло. Он упал на сырой пол, уронив за собой все книги и прочие вещи со стола рядом. Ему было тесно в душном пыльном подвале, и существо стало искать себе место. Он глядел своими раздражёнными глазами вокруг. Вероятно эта пародия на человека, как выразился учёный, искала выход, но не найдя такового стало агрессивно переворачивать все вещи. Тут я забыл обо всём, и мне в голову не пришло ничего лучше, чем отворить существу дверь наружу. Как только оно почуяло дуновение свежего воздуха, то сразу же и устремилось на встречу с улицей. Только вот я не учёл, что за дверью и каменной лестницей ещё первый этаж училища с длинным коридором и множеством кабинетов, которые вполне себе могут попасться под горячую шальную руку недочеловека. Он выскочил настолько быстро (несмотря на хромой бег), что пришлось нагнать его уже на первом этаже. — Куда же ты бежишь, ошалелый?! Немедля остановись и вернись ко мне! Он остановился, опёрся о холодную стену, и медленно повернулся. Его взор перекинулся на меня и стал внимательно изучать тьму, из которой к нему обратились. Я поднёс свечу, чтоб меня было заметно, и стал медленно приближаться. — Смотри какой шум ты устроил! Зачем ты убежал то и поломал всё? А ну сейчас же вернись в подвал, тебя не должен никто увидеть! Существо было расстроено моей злобной интонацией, а на призыв вернуться стало отрицательно махать головой. — Почему? Не хочешь возвратиться назад? Так куда нам ещё тебя деть? Не к людям же тебя вести. Тут до моего острого слуха донеслись отдалённый топот бегущих людей. Толпа, спешащая на шум уж в скором времени прибудет сюда, и что ж на милость они тут обнаружат? Надо было, что-то делать, но при этом не напугать этого, чтоб не убежал ещё чего доброго. — Пойдём со мной и как можно быстрей! Я отведу тебя на улицу в безопасное место, а там уж разберусь, что с тобой делать. Я побежал, а он послушно за мной. Мы вышли через чёрный ход в небольшую рощу в распоряжении училища, а там через несколько амбаров в перелесок. Моей целью было отвести его в большую гущу тянущегося отсюда леса и осесть там до того, пока всё успокоится. Я должен спрятать себя и нового спутника от всех невзгод, но на ум шло совершенно иное. Спасая одного, я бросил другого. Своего близкого друга я оставил наедине со своей виной и смертью. Я оставил его умирать одиноким и несчастным человеком в сыром и гнилом подвале! Как же так могло произойти? Как я посмел совершить такой бесчеловечный и отвратительный поступок?! Абраам жертвовал ради меня многим, даже своей последней ценностью он не поскупился, а что дал ему взамен я? Ничего кроме ложных надежд и вовлечений на скользкую дорожку игр со смертью и жизнью. И как я мог считать себя отныне другим, если не смог уберечь даже своего ближайшего на тот момент? Снова меня захлестнула горькая волна обвинений и ненависти к своему существу. Мне до невообразимости стало пусто и горестно на душе. Я вновь потерял всё, что имел, и вновь по своей вездесущей глупости. Такова была правда, и был бы я наедине с природной тьмой, то слился тогда с мраком и своим горем опять, как-то было в начале моего пути. Но таковые мои мысли постоянно прерывал этот неуклюжий увалень, что неумело спешил за мной как мог. Я мог самостоятельно скрыться и сделать это намного быстрее и незаметнее, но я чувствовал теперь уж свою ответственность за него. Как я мог бросить того, кого создал? Хоть и по глупости то получилось, но этот недочеловек не виноват в том ни на грамм. Как же я теперь буду? У меня снова нет крыши над головой и хоть каких-то простейших условий, а отныне со мной ещё и этот балласт в виде неумелой, родившейся десять минут назад насмешки над человеческим началом. Я быстро нашёл небольшую полянку и скомандовал ему остановиться. Больше человеческого говора и шагов не было слышно, а потому я немного расслабился и вновь кинулся в бешенные раздумья. Куда идти дальше? Как там Абраам, и жив ли он вообще? А если его уж и мёртвым нашли, то не подумают о том, что был некий убийца? Кинуться ли нас искать? — Пошли! Это ещё не всё. Чем дальше мы уйдём, тем лучше. — я повернулся к этому несчастному и увидел неподдельный страх в его наивных, как у ребёнка глазах. Своими большими руками он стал искать в тёмном влажном воздухе меня, ведь очень плохо видел в темноте. Он боялся отстать, а потому выдавил из себя испуганный стон, взывая к моей помощи. Тут у меня защемило в груди от беззащитности и слабости этого создания. Он был неуклюж, всё для него казалось большим и опасным, ему было непривычно даже стоять на своих двоих, не то чтобы делать какие-то осмысленные поступки. Как же я был глуп! Зачем я породил своей кровью настолько несчастное нечто, что теперь безвластно по отношению ко всему миру? О, зачем я только влез во все эти игры с законами природы, если имел право отказать фанатику? Я долго потом ещё думал обо всём этом, но что сделано, то сделано, мне нельзя было бросать своё создание и тонуть в своей горести по смертному другу. Нужно думать о другом, о ближнем своём будущем. Я взял сшитого человека за грубую руку и повёл за собой через чащу. Он спотыкался об ветки, цеплялся за колючий куст, вертел своей любопытной головой во все доступные стороны, но, несомненно, доверяя мне, шёл без задней мысли о моей порочности и злобных помыслов. Прошло наверняка с час, когда мы сделали остановку ещё раз, но лес уж стал намного черней и неприступней. Но в этот раз остановка стала окончательной. Существо стало идти очень медленно и видно исчерпало свои силы. Пока оно всё дрожало от сырости весенней ночи, я как мог попытался разжечь огонь, и после некоторых неудач, бранных слов и промоченных ног, у меня таки это вышло. Мы сидели у единственного источника света, кажется, целую вечность. Я был поглощен своими тяжкими мыслями о своей виновности и практически не замечал ничего. Всё это помотало мои силы и окунуло в омут новых поисков. Существо же грелось, внимательно изучая меня своими раздражёнными глазами. Оно смотрел пристально, не отрываясь, и попытался сделать некоторое движение отсутствующим речевым аппаратом. Выходили лишь странные скомканные звуки. Наверняка, он хотел о чём-нибудь спросить или же высказать мне пару ласковых в лицо. — Ты не можешь говорить… Если хочешь что-нибудь эдакое спросить, то объясни мне уж как-нибудь по-другому. Он притих, а я обратил свой помутнённый взгляд на него. Детище начало показывать руками на свои глаза, переводя резкий взгляд на меня вновь. — Ты хочешь спросить, что у меня с глазами? Или как я в темноте вижу? В ответ последовал кивок. — Потому что я монстр, как и ты. Взгляни на свои шрамы на локтях. Мы две сущности, что никогда не станут похожи на людей, а потому должны их опасаться. А в темноте я имею чёткий взор потому лишь, что немного отличаюсь от тебя. Я тоже мертвец… — устало произнёс я тогда. Сшитый человек даже без намёка на страх начал осматривать свои руки, задирая рубашку, в которой однажды его тело было похоронено. Он долго смотрел на мой искусный шов и даже стал водил по нему пальцами. Прочитал я на его лице лишь чрезмерное удивление и непонимание от нового мира. — Так ты взаправду ни черта не помнишь? Значит, всё и вправду произошло, как доктор говорил… Абраам, мой Абраам… Меня расстраивала мысль о том, что я даже сейчас, находясь в безопасной своей природной и естественной среде, я никак не могу помочь профессору или хоть краем глаза посмотреть, что сталось с ним. Так и бросить этого не от мира сего я тоже не в состоянии. Я больше не могу рисковать. Если уж и своего нового спутника я защитить не в силах, то что вообще обо мне можно подумать и сказать? Что я и недостоин никакого друга тогда уж? Нет, нужно найти решение. — Послушай, ты ведь уж понял, что потерял память? А знаешь, что случилось до тебя? Недочеловек оставил изучение своих рук и теперь полностью отдал внимание моим словам. Внимал он им так, словно слушал пророка во тьме. — Мы ведь родственники. Просто случилось с тобой одно очень пренеприятнейшее событие. И мне пришлось лечить тебя у доктора. А вот память потерял… случаем, при лечении такое случилось. Но главное ведь отныне, что ты здесь, и вновь всё хорошо. А к доктору мне ещё сходить нужно будет, чтоб вопросы некоторые узнать у учёного человека. Только вот учёный тот тоже был не совсем человек, а потому и решился лечить монстра. Люди то думаешь, отчего понабежали, когда нас услышали? Не любят и боятся они нас. Но мы можем жить с ними в гармонии относительной, только когда они про нас мало что ведают. Так нужно делать, чтоб всем спокойно жилось. А если уж найдут тебя, спросишь? У, тогда не миновать беды. Люди прогонят или вовсе убьют тебя из-за твоего происхождения иного, чем у них. Они и глазом ни моргнут, как лишат тебя твоей уникальной жизни, и поминай тебя как звали. А как звали? Как тебя зовут, ты тоже не помнишь, ну и ну. Зовут тебя… Франклин. С самого твоего появления ты являлся чем-то между человеком и упырём. Я, твой родственник и по совместительству упырь. — я встал и перед светом небольшого костра показал своё лицо и свою сущность в общих чертах. — Запомни как я выгляжу, чтобы, если такой случай выпадет, узнать меня среди других людей, хотя я не думаю, что в ближайшее время ты повстречаешь людей. Существо, которому я минуту назад дал имя, рассматривало меня с огромным любопытством и интересом. Оно верило мне как никому другому. — Так… Что же ещё? А точно, пока окончательно не посветлело мне нужно сходить к тому доктору, помнишь его? Так вот, я пойду сейчас к нему и поговорю с ним, а ты оставайся здесь и ни за что… Слышишь? Ни за что не уходи от этого места. Я обязательно найду тебя по дымку и свету этого костра, но если ты уйдёшь, то сможешь нарваться на людей и тогда… Ну ты понял. А если же люди придут сюда, то беги! Беги от них как можно дальше в лес, чтобы спрятать от них своё существование. В любом случае я найду тебя после, это лишь вопрос времени, ты всё понял? Франклин был напуган моим рассказом. Возможно он вообразил людей самыми страшными существами, что тут же захотят прикончить его, в густой лесной чаще, но это было необходимо. Мне нужно было внушить ему это, лишь бы он остался в относительной безопасности. Оставлять его одного в такое время, признаюсь, было так же глупо, как и создать это подобие людское, но мне просто необходимо было видеть Абраама. Я хотел, всеми силами хотел удостовериться, что мои догадки об одинокой смерти моего друга в сыром подвале оказались ложью, просто случайной мыслью испуганного сознания. По этой причине мне вновь пришлось пойти на риск. Договорив, я бросил строгий взгляд на своё детище и побрёл в тёмную чащу в направлении училища. Когда я отошёл на приличное расстояние, то применил свои некоторые способности, чтоб как можно быстрее добраться до учёного дома. Хоть где-то понадобились эти силы ночи, и на том спасибо! Я уж и не помню, как туда добирался, перед глазами стоял туман, а на душе повисло что-то тягостное, что тянуло меня в омут страха и пустоты. Неужели я никогда не избавлюсь от этого, неужели это и есть удел бессмертного существа? Каждый раз видеть, как вокруг тебя угасают дорогие жизни, оставляя тебя вновь в пугающем одиночестве, что со временем превратит твою натуру в ужасного безжалостного зверя? Кажется, что ты обладаешь главенством над самой смертью, можешь обмануть её и жить вечно, но спасти своих близких от её костлявых и длинных рук не в состоянии никто. Ты словно никчёмное существо, что живёт по указке могучей матери Ночи. Ты владеешь лишь своей свободной жизнью и жизнью других несчастных людей, удел которых пойти тебе на расход. В остальном же, у таких как мы нет никакой власти над судьбами, что очень печалит меня до сих пор. Оказавшись у порога училища, я понял, что произошла настоящая трагедия. Вокруг столпилось много простых людей обывателей, что пришли утолить свою потребность в любопытстве. Их не впускали внутрь самого здания, что породило среди них слухи и громкую болтовню о том, что же породило такой шум этой ночью. Я, мало обращая на то внимания, протиснулся между этими людьми и поспешно вошёл внутрь тяжелых дверей. Там меня встретили огорчённые врачи и разнообразные работники учёного дома в халатах, что обсуждали произошедшее в коридоре. Они были задумчивы и хмуры самой серой грозовой тучи, а увидев меня, они несколько оживились и поспешили пригласить в свою дискуссию. Кто-то стал кричать мне: — Эй, это же товарищ покойного безумца! Вальтер, подойдите же сюда, проявите милость. От слова «покойного» мне ещё так плохо не делалось! Он взаправду умер самой ужасной и мучительной смертью, пока я… Что делал в это время я? На что я потратил драгоценные крупицы своего и чужого времени? — Покойного? Неужели Вы хотите сказать, что Абраам… — Да, он умер этой ночью в своём подвальном кабинете. Предположительно от переутомления. Но однако вот что странно, люди слышали ужасный шум, а кабинет учёного стоит до сих пор вверх дном. Не мог же человек при смерти учинить такое! Тут послышался полушепот какого-то старика из толпы: -Конечно, не мог, ей Богу это не возможно! Ну не возможно физически… — Тогда закрадывается вопрос, кто это мог быть? Как найти виновника сего происшествия? Вальтер, Вы только не обижайтесь и не воспринимайте всё близко к сердцу, но… Когда Вы в последний раз видели покойного, царство ему небесное? Я болезненно пощурился от волнения. Теперь мне предстояло за считанные мгновения придумать себе алиби и сделать вид, что я вообще не имею никакого, даже косвенного отношения к этой истории. Тут уж пришлось пустить в ход свои артистичные способности. — Я видел его буквально вечером перед случившимся. Он выглядел так, словно прямо сейчас передо мной дух и испустит, поэтому я тут же спросил, что так его помотало, а он всё одно и тоже твердит, мол занят над своим исследованием, скоро, совсем скоро закончу его и в чистом виде доставлю совету наших врачей. Говорил постоянно про жизнь и смерть, про то, что намеривается он стереть границы этих двух понятий. Сделает нечто такое, что перевернёт понимание людей о Боге и жизни в целом. Я понятия не имел, что такое грандиозное он совершает в своём подвале, но ни один раз интересовался. Но что Вы думаете? Этот старый пёс скрывал всё, всё, что было с этим связано. Играл, можно даже сказать, со мной и моими догадками. В какой-то момент я подумал, что он с ума сошёл, а он вон чего… Совсем себя не пожалел. Под конец своего повествования повисла на мне настоящая видимая грусть, что тут же вызвала у врачей долю сострадания ко мне. — Знаете, хоть он всем и говорил о грандиозности создаваемого, но… В подвале ничего не оказалось. Мы нашли лишь большой операционный стол, но и тот оказался девственно пуст. — А ещё бардак, бардак, один сплошной бардак и мусор, в котором копошился этот — видимо этот же старик, что говорил до, хотел обозвать Абраама не слишком уж приятным словом, но резко опомнился, назвав его просто «покойник». — Что? Совсем ничего не нашли? — сыграл я удивление на своей бледной физиономии. — Ну почему же ничего, кое-что всё-таки отыскали. Труп виновника сегодняшнего неспокойного дня, а также несколько прелюбопытнейших деталей. Он написал Вам предсмертную записку. Хотите взглянуть? Тут мне стало не по себе, но не только от самого фактора, что мой умирающий друг писал своей иссохшей рукой послание и свою последнюю волю, нет, ещё меня очень беспокоило, что Абраам оставит пометку о том, что я был там, что обо всём знал. И что тогда? Все тут же подумают, что я грязный лжец и убийца и возьмут меня с потрохами! Я развернул измятый лист бумаги с чёрными, пролившимися кое-где чернилами, и прочитал одну единственную строчку. «Вальтер, прошу, забери мой цилиндр, что лежит в моём шкафу наверху, а также все вещи, что тебе понравятся. Спасибо тебе…» дальше слова становятся неразборчивыми для прочтения. Видимо Абраам хотел выразить мне всю свою благодарность, но не успел, ведь объятия смерти сковали его руки и разум навсегда. Я тут же почувствовал ноющую тупую боль. Даже перед смертью профессор думал обо мне, даже стоя одной ногой в могиле, он не забывал о том, что я останусь ни с чем, и передал мне свои небольшие пожитки! Жгучее чувство вины и раскаянья растеклись по моему сознанию. Позже я вновь ощутил ту самую пустоту, которую испытывал перед открытым и враждебным ко мне миром во время скитаний. Эта пустота, казалось, наполняла меня больше, чем мрак и тьма моего существа. Я остался один. Снова я лишился хоть какой-то опоры. Я потерял того, кто хоть немного, но мог позаботиться обо мне и разделить муки нового существования. Потерял по собственной глупости и невежеству! Как я мог быть настолько слеп к своему ближнему? Как мог допустить его смерть в столь ужасных условиях? Неужто я видел всё это и молчал? Молчал из-за своего эгоизма и вечных отговорок? Успокаивал себя, мол это не моё дело… Я помню эти беглые мысли и обвинения в свой адрес. Тогда я был молод и каждое волнительное событие переносил остро, мне вечно казалось, что моя вина была во всём. Я винил себя в смерти Абраама, но когда я вспоминаю об этом сейчас… Была ли власть тогда в моих руках? Нет конечно, я не смог бы предотвратить его смерть ни каким образом. В его личности была ярко выраженная черта, что он совершенно не заботился о себе. Даже при плохом самочувствии он ставил приоритеты о работе и исследованиях выше себя, что и привело к отвратному здоровью его. Если же его здоровье было бы крепче, то мне кажется, он рано или поздно всё равно сошёл с ума от такого образа жития. Я мог бы выступить в роли помощника и напоминания о том, что стоит поспать, но насколько бы этого хватило? В том и дело, что его ранняя смерть была предсказана и уготована ему ещё очень давно, и в том совершенно нет моей вины. Но тогда что мне оставалось делать? С запиской в руках и с пустотой внутри себя я поднялся к нему в кабинет, где когда-то мы дружно проводили вечера. Он был сер и по прежнему завален кипой бумаг, старых книг и прочими вещами, от которых скорее всего избавились сразу же после моего ухода. Я мрачно оглядел его и тихо подошёл к небольшому шкафу. Не удивительно, что и шкаф был полон различным барахлом, что уже не имело никакого значения. Совсем маленькая полка лишь была уделена его личным предметам одежды. На ней я и отыскал чёрный высокий цилиндр, который ношу по сей день. Он и вправду был достаточно солидным, не стыдно было бы и в общество высоких дворян выйти. Было видно, что никто не надевал его со дня покупки. Я тут же покрыл им свою горемычную голову, а также прихватил с собой длинный тёплый плащ на всякий случай. Всё это время пока я находился в кабинете, не останавливаясь, я размышлял о том, что мне лучше всего сделать в память о своём друге. И тут неожиданно для себя, я ухватил мысль о том, что на протяжении этого времени в лесу меня ждёт существо, в котором течёт моя кровь. Оно послушно сидит у маленького костра и ждёт моего возвращения. Во мне проснулось чувство, которого доселе я никогда не испытывал. Это желание заботится о ком-то, желание стать для кого-то той самой опорой, которой никогда не было у меня. Я хочу помочь этому беззащитному созданию, хочу уберечь его от всякого зла и дать то, что только смогу. Это чувство чем-то похоже на отцовство, наверное. Но суть такова, что тут же мне захотелось вернуться к Франклину и покинуть учёный дом навсегда. Здесь мне больше нечего делать, ведь я уже получил стимул жить и обустраивать свою уж абсолютно новую жизнь с чистого листа. Это вправду лучшее, что я мог сделать и для себя и для своего покойного друга. Я закрыл шкаф и направился вон по коридору. — Извините, что опять донимаю Вас расспросами, но Вы забрали все вещи, что хотели? — обратился ко мне всё тот же доктор, что говорил со мной недавно о покойном. — Да, можете далее делать всё, что взбредёт Вам в голову. Я больше не вернусь сюда. Врач с удивлением смотрел мне в след, но продолжал задавать вопросы, но при этом получал от меня ещё более странные ответы. — Куда же Вы так рано? Только пришли, а уже уходите… Вам разве не хочется взглянуть на труп и подвальный кабинет умершего? — Нет, мне отныне это не нужно. — Как же так? Вы и на похороны, значит я так понимаю, не придёте? Несколько мгновений я молчал, ведь задумался о правильности своих поступков. Разве могу я уйти, не простившись с Абраамом? Однако я попрощался с ним ещё в кабинете, стоя перед шкафом. Я отпустил его измученную душу в лучший мир и всю свою вину вместе с прошлой жизнью окончательно. Мне больше не страшно покидать эти стены в поисках чего-то большего и более мне необходимого. — Нет, я надеюсь лишь, что его похороны проведут достойно. Прощайте. С этими словами я ушёл из училища и направился прямиком в лесную чащу, где ранее оставил Франклина. Как я и предполагал, он сидел на том же самом месте и подкидывал сухих палок в огонь костра, что громко потрескивал от надвигавшейся утренней влаги. Услышав мои шаги, существо испугалось и встало на свои обе ноги, приготовившись к бегству, однако, завидев меня чрез заросли, оно успокоилось и вновь присело. В полусвете дымки утра я наконец удосужился рассмотреть его внешность. Это был высокий и достаточно плотный телосложением мужчина. Он был бледен, как и я, имел много швов на своём теле, но при этом обладал не такой уж странной, отличной от обычного человека наружностью, просто он был немного крупнее. Мысль о том, что когда-нибудь я смогу выйти с ним на люди меня крайне порадовала. Я подошёл ещё ближе к своему детищу и накинул на его плечи длинный плащ, который забрал ранее. — Носи пока что есть. А теперь вставай, мы снова уходим. Франклин удивлённо посмотрел на меня, словно вопрошая о моих планах. — О, мой дорогой друг, мы идём на поиски нашего нового дома! Туда, где наш новый приют уже ожидает нас, а хотя… Нет, я передумал. Восход уже скоро, а я устал, как чёрт, словно на мне поле вспахивали — я побрёл в сырую тень густого дерева — разбуди меня к вечеру. Накинув цилиндр на лицо, чтоб солнце меня лишний раз не беспокоило, я забылся глубоким сном.