Посмотри на меня

      — …И что ты хочешь? Что тебе нужно?        Они замерли в прихожей, тесной и тёмной как склеп, и друг на друга старались не смотреть. Ну, по крайней мере, Гэвин старался, чего нельзя было сказать о Ричарде.        В зеркале отражался алый отблеск диода, выдавая явное волнение напарника. Тот немного отступил, буквально на полшага, словно собираясь уходить, и Гэвин уже было выдохнул — но нет, проклятый Ричи продолжал маячить в прихожей. Скин на стыках красиво очерченной челюсти истончился, обнажая молочно-белый пластик, и Гэвин для надёжности прижался лопатками к стене.              Невозможно было спокойно, без дрожи в ногах, стоять и смотреть на того, кто, будучи таким холодным и отстранённым, собирался воспользоваться своим положением. Положением победителя. Того, кто теперь имеет полное право делать, что угодно.        — Говори уже, нахрена притащился, — промерзшая стена заставляла спину леденеть. Порез на плече пульсировал и горел. — Что ты хочешь? Или…        — Тебя.        — Что?        — Я хочу тебя.        Буднично-размеренный тон пугал до обморока. Руки машинально потянулись к кобуре, но закончить движение ему не дали — жёсткая хватка пластиковых пальцев была почти болезненной. Гэвин охнул, попытался вырваться, и его, вопреки ожиданиям, отпустили. Рич скрестил руки на груди и укоризненно покачал головой:       — Ты сам затеял этот спор, детектив. И сам же не захочешь отступить. Я прав?       — Т-ты совсем поехавший.        — Пускай так. Но я прав.        Он улыбнулся неожиданно очень тепло и шагнул навстречу. Рид, растерянно пялясь на изменившегося напарника, внезапно оказался в объятьях.       — Плохо не будет, — обожгло ухо горячим дыханием. В щеку врéзалась жёсткая нашивка с серийником — а в остальном Ричи ощущался утешающе мягким. Совсем не таким, каким знал его Гэвин до этой самой минуты. 

***

      Рид хорошо помнил тот день, когда новенький RK появился в отделе и стал работать со всеми по очереди. Он перебрал, наверное, всех сотрудников (кроме сторонившегося его Коннора), так в итоге ни с кем и не ужившись.        Никто не выносил его странного поведения:  периодического подвисания, неловких шуток и попыток общаться. Он казался чужим и лишним, нелепым и недоработанным, и впечатление производил угнетающее. Не попадал в такт, был неуместен и по-жестяночному неуклюж. Внезапно прямолинеен и не в меру активен. Ни дать ни взять Коннор на максималках, только выше и шире.        Фаулеру хватило соображаловки самостоятельно не ставить RK в пару к Гэвину, собственно, как и любого другого человека-читай-андроида. Рид с начала службы работал один, и это знали все, принимали за норму. Не лезли, не спрашивали, не приставали. С задачами он справлялся, отчёты клепал приличные, социальные сценарии отрабатывал по максимуму: каждое утро пил кофе на кухне в компании Чэнь, иногда, под настроение, здоровался с коллегами. Благородно хамил Андерсону, изящно посылал Коннора, добродушно подкалывал толстяка Коллинза. Поведение демонстрировал почти образцовое. Не сдался ему напарник, он и один справлялся на ура.        Может, именно поэтому и оказался последним в очереди счастливчиком.       Ричард вначале не подходил, наблюдая за Гэвином в естественной среде обитания, и словно просчитывал, как именно ему прилетит за попытку инициировать контакт. Крутился неподалёку, прислушивался, шептался о чём-то с Тиной на той же кухне, кидал настороженные взгляды серебристых глаз. Выслушивал рассказы Коннора и пожимал плечами.        В один прекрасный день будущий напарник вломился в ридовское мирное существование резко и без спроса — хлопнул по столу толстенной папкой со старыми висяками и сказал, что есть зацепки.       И они, зацепки, реально были — вначале те, что нашёл жестяной выскочка, а затем и другие. Новые. Невидимые и надёжные, что появились между ними, детективом-одиночкой и странноватым выбивающимся из окружения девиантом.        Гэвин под дулом пистолета не мог бы объяснить, что происходит, и к каким именно чертям всё катится, но факт оставался фактом: показатели раскрываемости росли вместе с самолюбием, количество висяков таяло, как айсберг в жаркий день, а вместе с ними оттаивал Рид.  

***

      В кабинете начальства, ещё полчаса назад наполненного тишиной и умиротворением, царил форменный бардак. Капитан, по мнению Рида, никак не догонял, что им нужно дать ещё время, и Гэвин уже охрип от бесконечных повторений и перечислений подробностей расследования.        — Дело пора передавать, — отчеканил Фаулер, яростно сверкая глазами. — Уже пятое число, и ФБР выебет нас всех, если мы затянем это хотя бы на день.        — Но, Джефф…        — Заткнись, Рид. Ещё слово, и ты лишишься не только премии, но и работы.       Гэвин мог только хмуриться и сжимать кулаки.        Нет, разумеется, он не первый раз спорил с начальством. И далеко не сотый. За плечами было много препирательств, выносов мозга, лишения премий, выговоров с занесением и прочих радостей, но тут — блядь, а это досаждало больше всего — тут у него появился наблюдатель.         Ричард, стоящий столбом по правую руку, молчал, ничего не комментировал, демонстрируя надёжный инстинкт самосохранения, но был совершенно некстати.        Его присутствие ураганной силой выбивало Гэвина в то самое школьное утро, когда он глотал сопли у доски и выслушивал училкины вопли, содержание которых сводилось к тому, что он, скотина мелкая, в очередной раз разбил окно. Окно в тот раз разбил не он, и это было известно каждому. В классе стояла тишина. Виновник затаился с каменным таблом, и ни одна падла не проронила ни звука. А сам Рид, чувствуя себя одновременно и героем, и идиотом, не желающим прослыть стукачом, тоже молчал. Даже матери, расстроенной его поведением, ничего не объяснил. Только держаться с тех пор старался от всех подальше. Так было проще.        Расследование зашло в тупик ещё на той неделе, вытянув все силы и превысив мыслимые и немыслимые сроки: убийца скрылся в неизвестном направлении, единственный свидетель повесился, соседи играли в молчанку и не по-божески тупили, а безутешная родня малолетней жертвы требовала справедливости и расстрелов. Рид так долго мудохался с этим делом, что уже сроднился с ним, и передавать материалы в жадные ручонки ФБР элементарно жадничал. Какого хрена? Он тут, значит, корячится, а этим — доезжать до финиша на всём готовом? Пусть катятся к хуям, ебазавры сраные, у него ещё не все версии отработаны! Но по всему выходило, что катиться подальше должен именно он.        — Сэр, — Гэвин включил вежливость как последнее, самое мощное оружие. Такое, от которого начальство должно выпасть в осадок и станцевать на столе: — У меня есть некоторые подозрения по поводу брата убитой. Он мог это сделать, кэп, мог. Я пойду и найду его, где бы он ни скрывался.        — Ты пойдёшь нахрен, Рид. У нас дел нераскрытых — тьма, а ты застрял на одном-единственном убийстве. Которое явно тебе не по зубам, — Фаулер недвусмысленно захлопнул папку, — выход знаешь где?        В ушах зашумело от прилившей крови, кабинет поплыл. Палец, указывающий на дверь, стал последней каплей, и Гэвин точно ляпнул бы лишнего, но в этот момент на плечо легла тяжёлая жесткая ладонь напарника.        — Капитан, дайте нам шанс, — спокойно попросил тот.        — Спорю на что угодно, что я прав! — запальчиво добавил Рид и затих.       Рука Ричарда держала крепко, и это было охренительно. Очень, очень кстати. Словно спасительный тупик после бесконечной выматывающей погони. Словно та самая ступенька, которая появляется в последнюю секунду, когда в ëбаном кошмаре под ногами пропадает лестница. Словно в том самом классе, полном малолетних недоделков, кто-то, наконец, собрал остатки совести и сказал, что это не он, Рид, тут виноват. И что он, вообще, чего-то да стóит.       — Принимаю ставку, — ухмыльнулся Ричард, и Гэвин дёрнул головой,  оборачиваясь. Рич этого будто не заметил, глядел на капитана, только пальцы чуть сильнее сжал.        Фаулер схватился за голову и в сотый раз задумчиво перелистал отчёты. Устало потер лоб и исподлобья воззрился на Рида. Тот нацепил самый что ни на есть серьёзный вид, стараясь не думать о теплой руке напарника на собственном плече. Отметив, что тут ловить нечего, капитан перевёл тяжёлый взгляд на андроида:       — Принимаешь, да? — прищурился он со скрытой издёвкой в голосе. — Он спорит на что угодно.       — Да, — Ричард выпустил Гэвина, как только тот стал дышать ровнее. — Под мою ответственность.        Вспыхнуть от возмущения Риду не дали юркие ричардовы пальцы, незаметно щекочущие запястье. 

***

      Пальцы, ласковые и настойчивые, заползали под рукава толстовки, задирали её, сквозь тонкую футболку поглаживали поясницу. В коридоре по-прежнему было темно, и Гэвин не мог предугадать, что будет в следующее мгновение. Плечи, шея, пламенеющие словно диод андроида уши — нет, только не они, это слишком! — Рид увернулся с бешено стучащим сердцем. Пальцы Ричарда делали что-то невероятное, блуждая по телу, гладя и надавливая именно там, где нужно. Уши, виски, щеки,  — и Гэвин почти заскулил, когда они с нажимом прошлись по затылку и слегка потянули отросшие пряди, вынуждая поднять голову. Встретиться со взглядом серебристых глаз.        — Развернешься?        Сердце дало сбой. Он не мог, не мог… Паника захлестнула его с головой, заставив опустить голову и зажмуриться. Шею сводило, в голове стоял тонкий противный звон. Гэвин себя не обманывал, знал, что на деле ему всё равно, с кем, куда и как, лишь бы все остались довольны. Но сейчас — то ли потому, что Ричи не был простым перепихоном на одну ночь, то ли в силу того, что Рич в целом простым не был (черт бы побрал этот набор микросхем в человеческом образе) — Гэвин ловил себя на мысли, что всё это ошибка. Что нельзя, нельзя так близко подпускать кого-то настолько живого. Что потом, когда привяжешься, свыкнешься, обязательно всё пойдёт наперекосяк, и придётся отдирать с кровью то, что так до конца и не прижилось.        — Я проспорил. Делай, что собирался, — едва слышно прошептал Рид. И сразу же окунулся в пустоту.        Ричард убрал руки и отступил на полный шаг, застыв, как манекен на витрине. Гэвин уставился куда-то вниз и вбок, отмечая хитро завязанные шнурки на его ботинках.       — Посмотри на меня.        Помотал головой, закусил губу. Подумал, что лучше бы сделал это раньше, тогда, в кабинете Фаулера — закрыл бы рот покрепче и промолчал, обошёлся без громких заявлений.        — Гэвин, пожалуйста.        Постепенно, очень, очень медленно, дюйм за дюймом, он перевёл взгляд выше. Отглаженные брюки, издевательски чистый пиджак, белый воротник-стойка, упрямый гладкий подбородок…        — Послушай, — губы шевельнулись, сдерживая улыбку, словно их обладатель боялся показаться несерьёзным. — Ты мне нравишься. Всегда нравился, Гэвин. И я не сделаю с тобой ничего такого… что ты не захочешь. Понимаешь?        Слова падали глухо и резко, будто камни с обрыва, и разбивались на мелкие осколки. Ненастоящие, выдуманные слова. Незнакомые, чужие, не предназначенные для таких, как Рид.        — Зачем? Зачем ты снова с ними сцепился? Гэвин…        — Они дразнили меня!        — Если они себе позволяют подобное, это не значит, что и ты должен за ними повторять!        — Значит, им можно делать, что угодно, а я должен терпеть? Да?        — Нет. — Мать вздыхает и глядит на него с жалостью, как на безнадёжно больного. — Насилия кулаками не остановить, мой хороший.        Гэвин пожимает плечами и через добрый десяток лет идёт бороться с теми, кому всё можно. Все-таки кулаками, потому что по-другому так и не научился.        — Если будешь пи́здить каждого задержанного, долго здесь не протянешь! — рычит Андерсон. Он высок, прекрасно-блондинист и широкоплеч, Рид слегка завидует. По вечерам он, вчерашний курсант, таскается в спортзал, надеясь хоть немного нагнать наставника.        — Я видел, что творят такие ублюдки, как этот. Он точно виновен, блядь, клянусь. Ты рожу его видел?        — Без доказательств ты связан. Связан, Рид, сечешь? — Хэнк очень сдержан, любой бы на его месте не выдержал препирательств с подчинённым и давно бы поставил его на место. Но Андерсону, кажется, создатель пересыпал терпения. — Они могут творить, что угодно, их призовут к ответу, когда понадобится. А до тех пор никому не интересно, что именно ты хочешь… хочешь сделать. Это неважно. — И опять эта бесячая жалость во взгляде. — Держи себя в руках. Иначе твои желания сыграют против тебя.        Гэвин снова раздраженно кивает. Верно всё Андерсон говорит, не подкопаешься. Никому нахрен не уперлось знать, как именно Рид старается хоть немного привести в порядок этот мир.        — Мне не нужен напарник, — говорит он своему отражению в зеркале, как только замечает, что Ричард поочерёдно работает со всеми.       Пластиковый недочеловек напрягает его своим присутствием, своим псевдоживым видом, тем, что ему можно всё.        Можно говорить, что угодно и не быть затравленным среди коллег. Позволено ошибаться, адаптироваться к окружению сколь угодно долго, ведь система общения андроида слишком сложна в применении. Можно быть раненым и не страдать от боли. Можно быть простреленным насквозь и не умирать.        А ещё — можно выбирать себе напарника и не считаться с желаниями того, кому повезло им стать.        Гэвин наблюдает за Ричардом довольно долго и про себя решает что да, последнее раздражает больше всего. То, что, вздумай андроид напроситься к нему в пару, его желание исполнится. А вот на хотелки какого-то Рида всем, как обычно, будет наплевать.        Чувство неправильности происходящего нарастало и нарастало, пока не достигло максимума. Озарение пришло внезапно и ударило наотмашь: что-то не так именно с напарником.       Сегодняшний Ричи, в отличие от себя обычного, был расчетливым и быстрым, всё делал вовремя и с такой точностью, что это наводило на подозрения. Рид не считал себя каким-то супердетективом, но тут изменения были слишком заметны… Стремительные движения, ловкие пальцы, выверенные жесты — Гэвин ясно видел разницу с тем, прошлым Ричи. Этот работал по плану. Предусмотрел  события, сохранил шаблоны действий. Был готов к моменту спора, или даже раньше.        — Что не так с нашим расследованием? — на пробу бросил Гэвин.        — В каком смысле?        В голосе напарника послышались электронные нотки, что наводило мысль о сбоях. О плохом контроле голосового модуля. О плохом контроле внезапно насторожившейся системы.        Гэвин, затаив дыхание, осторожно потянулся к воротнику-стойке, огладил отутюженный неизвестно кем белый край.        — Я не хочу, чтобы ты меня обманывал, — медленно, почти по слогам, проговорил он, — а ты это делаешь.        Ричард до скрипа сжал кулаки, и Гэвина прошиб холодный пот.